Re: цензії

Сегодня говорят как о маргинализации поэзии, так и о ее новом буме. С разных сторон, но одновременно. И те и другие разговоры можно продолжать к собственному удовольствию до бесконечности, причем с равным успехом, поскольку они никакого отношения не имеют к тому, чем поэзия в действительности занята.

Поэту, может, и не стоит осознавать, чем он на самом деле занят. Вернее так: не всякому поэту стоит это осознавать. Иначе он, как та многоножка, задумается, что и как у него получается, и шагу не ступит в верном направлении. К тому же в разное время и в разных обстоятельствах поэзия может быть занята совершенно разными вещами. То есть поэзия способна на очень многое, но только при условии, что она не отступает от своего собственного дела: остается поэзией.

Популярность поэта — побочный эффект поэтической работы, причем скорее вредный, чем полезный. Слава поэта — совсем другое. Внешне она порой совпадает с популярностью, но по сути тут ничего общего. Популярность — понятие позднее, связанное с развитием современных СМИ. Слава поэта — понятие вневременное, укорененное в самой поэзии. Слава редко приходит к поэту при жизни:

Хочу ли я посмертной славы?
Ха, а какой же мне еще хотеть?

Популярность приходит сплошь и рядом, но зачастую не к тем, кто достоин подлинной поэтической славы. Для поэта работать на популярность — последнее дело.

Поэтический бум — это когда по определенным историческим причинам возникает мода на поэзию, поэты становятся популярными («вас заграницы издают, вас продавщицы узнают»), на их выступлениях полные залы, выбирают «короля поэтов» и т.п. При желании все это можно разглядеть и в нынешней современности. Не без оговорок, с натяжкой, но можно. Однако при чем тут поэзия? Ни при чем. Это для поэзии ни хорошо ни плохо. Точнее, как уже говорилось, скорее плохо, чем хорошо, но всё же масштабы нынешнего «бума» несопоставимы с масштабами бума предыдущего, 1960-х годов, и ущерб от него несравнимо меньше. Ведь от той колоссальной профанации поэзии, что была учинена полвека назад, мы до сих пор не вполне освободились.

На иной непредвзятый взгляд заметнее другие тенденции: падение тиражей поэтических книг до считанных авторских экземпляров, практически полное отсутствие общественного интереса к стихам. И впрямь, весь этот «бум» — типичная буря в стакане воды, достояние узкого литературного сообщества, салонно-клубной «тусовки». Стихи читают лишь те, кто их пишет. Больше они никому не нужны, и разве это не свидетельствует о глубоком упадке поэзии, ее окончательной и бесповоротной социальной маргинализации, вытеснении на обочину культурных запросов общества?

Не свидетельствует. Поэзия не товар массового спроса и повседневного потребления. Поэзия вообще не товар. Ее ценность не определяется массовым спросом.

Ну как же, знаем: поэзия — это культурная ценность. К культуре надо приобщаться. Тоже нет. «Нет, я не есть большая культурная ценность. Я не есть человек культуры. Я человек тоски», — настаивает Михаил Айзенберг, прорываясь своими стихами в «прямую безумную речь» прежде всего именно сквозь напластования «культурных ценностей». Поэзию нельзя насаждать, как картошку при Екатерине, а Маяковского при Сталине. И не нужно. Поэзия сама свою работу сделает, и спрос на нее будет — в этом часть работы поэзии.

Так что же это за работа такая, заранее гарантирующая спрос? Чем же все-таки занята поэзия? Ответ на этот вопрос в рамках теории и истории литературы невозможен. Ответ дают лишь сами поэты, когда обращаются к философии, или философы, когда обращаются к поэзии. В качестве примера процитирую Хайдеггера: « Поэзия — не просто сопутствующее украшение Вот-бытия. Поэзия есть несущая основа Истории, и поэтому она не есть также лишь явление культуры и уж подавно не простое «выражение» некоей «души культуры»… Поэзия есть устанавливающее именование бытия и сущности всех вещей, — не произвольное говорение, но то, посредством чего впервые вступает в Открытое все то, что мы затем обговариваем и переговариваем в повседневной речи. Поэтому поэзия никогда не воспринимает речь как наличный материал, напротив, поэзия сама впервые делает возможной речь… Сущность речи должна быть понята из сущности поэзии» (перевод А. В. Чусова) .

Тут совершенно необязательно вникать в тонкости философских категорий Хайдеггера. Важно то, как он определяет порядок вещей. На первый взгляд, все переворачивает с ног на голову. «Поэзия никогда не воспринимает речь как наличный материал» — да неужто? Знал бы Хайдеггер концептуалистов, с их опорой на повседневную речь, с их центонами и техникой ready-made , никогда бы так не сказал. Да нет, концептуализм как раз яркая иллюстрация правоты Хайдеггера. Но чтобы это увидеть, нужно вглядеться в стихи — тех же концептуалистов — чуть попристальнее.

«Стихи не то, чем они кажутся, — пишет Михаил Айзенберг в эссе, посвященном как раз проблеме исчезающего общественного спроса на поэзию (а это вечная проблема — Айзенберг приводит цитату из Пушкина на ту же тему), — это самая чуткая вещь на свете, они соединяют коллективный языковой опыт и личные доречевые интуиции. Исторически (точнее, до исторически) поэзия — начало языка. Но еще важнее, что эта история продолжается: язык обновляется именно поэтическими средствами, а ими сама поэзия владеет par excellence» .

Язык — это и средство, и цель поэтической работы. Цель — не обновление языка ради обновления, а продолжение истории. Не истории языка, но истории человеческого рода. Смерть языка означала бы конец истории, конец человеческого рода. Поэзия — начало языка. Но она же его продолжение. Язык жив поэзией par excellence . Поэтому Хайдеггер и говорит, что «поэзия есть несущая основа Истории».

Поэзия — эстетическое измерение языка, его художественный модус. Человек — существо социальное. Однако и муравьи социальные существа. Человек еще существо эстетическое, способное ценить и создавать красоту, вот что существенно. И если язык — дом бытия, поэзия — дом языка.

Кроме того, человек — существо историческое. Человек не может существовать только здесь и сейчас, ему нужно видеть, откуда и куда он идет, ему нужно историческое движение, историческое бытие. Историческое бытие возможно потому, что в языке есть область «открытого», однажды «проговоренного» (и с той поры проговариваемого). Эта область формируется с разных сторон (дискурсов), но с поэзии все начинается, поскольку именно «поэзия есть устанавливающее именование бытия и сущности всех вещей».

Это вовсе не метафоры. Это точная констатация того, что происходит в реальности. В своем недавнем эссе о возрождении в новейшей поэзии интонации Маяковского Олег Юрьев весьма скептически отозвался о попытках некоторых нынешних поэтов вслед за Маяковским «объязычить безъязыкую улицу»: «Улица же продолжает с удовольствием безъязыко корчиться под радио “Шансон”». Не вдаваясь в намерения нынешних поэтов и соглашаясь с Олегом Юрьевым в том, что позиция самого Маяковского была, мягко говоря, утопичной, замечу, что уличные корчи под радио «Шансон» не аргумент, а некорректное смешение категорий популярности и поэтической славы. «Безъязыкость», ощущение «закрытости» собственного исторического бытия, то есть ощущение собственного «несуществования», — вечный внутренний двигатель поэзии, в том числе с некоторых пор и безъязыкость улицы. А историческая ситуация бывает и подраматичнее той, что описал Маяковский: «Кричать и разговаривать нечем было не то что улице, а вот хотя бы и мне» (Вс. Некрасов). Хотя по своей природе это все та же ситуация — в которой только и возникает поэзия.

И эта ситуация каждый раз преодолевается. Мы сейчас можем хоть как-то идти вперед только потому, что полвека назад новая поэзия начала прояснять сущность сложившейся к тому времени речи, и то историческое бытие впервые вступило в область открытого. Но, конечно, «устанавливающее именование бытия» происходило вовсе не на стадионных шоу поэтических суперзвезд той поры. Тогдашний поэтический бум был явлением, имеющим весьма косвенное отношение к поэзии — маргинальным. Нынешний, если он есть — такой же. А вот поэзии никакая маргинализация не грозит. Поэзия продолжает делать свою глубинную работу без шума и пыли. На таких глубинах шума и пыли не бывает.