Завантажити

своим уродцам. — «Уродцами» Арина звала подчиненных и, судя по всему, сегодня они вели себя неплохо, иначе бы были «уродами».
— А что вы делали, когда я пошла спать?
— Да все как обычно, — Голос Арины лениво потянулся, прежде чем перечислить неизменное меню заведения. — Ян и Сашик поссорились…
— Из-за чего?
Отрепетированная информация и такая же отрепетированная реакция на нее. Все в нашей компании произносили ее с одинаковой интонацией. Первая фраза звучала с усталой обреченностью. Вторая — с мазохистским любопытством.
Наши голубые друзья сорились каждый раз. Их ссора была не новостью, а неотъемлемой частью программы. Новостью было бы, если б они не поссорились.
— Яну не понравился телесюжет о Сашике. Ночью показывали... Янис сказал, что Сашик пиар-проститутка. Сашик заперся в ванной. Ян сломал задвижку.
— Так она вроде не сломана.
— Женя ее потом починил.
— Он — хороший парень. — Эту фразу мы тоже повторяли регулярно.
— А Доброхотов оказался ничего… — Подобной фразы в нашей пьесе ранее не было.
— У вас что-то было? — рефлекторно отозвалась я на интригу, хоть мне было нисколько не интересно.
«Общение героев строится на условно выработанных рефлексах. Они неинтересны друг другу», — черкнул отрешенный театральный критик в дневник.
Мне не приходило это в голову раньше.
Мы напоминали слаженную театральную труппу, с хорошо обкатанным репертуаром из двух-трех постановок. И если один начинал: «Как меня принимали студенты в Харькове!», — другой гарантированно подхватывал: «Два венка и вот…». (Перевод: я произвела эмоциональное землетрясение и намереваюсь похвастаться). Мы говорили на нашем внутрисемейном языке, перемешанном с цитатами из спектаклей и пьес, и стороннему человеку было трудно понять наши шутки.
«Манюрка, чичирка» (женский и мужской половой орган) — так именовал их кумир нашей юности Роман Виктюк. «Мы — общество утонченных неврастеников и дегенератов» — эта, шокирующая непосвященных, самохарактеристика перекочевала к нам из его же интервью. «До четырех утра и белых медведей» — сомнительный словесный пассаж из древней Арининой курсовой о киевских кабаре навечно вошел в наш лексикон (Перевод: беспредел полный!). «С вами говорит Немирович-Данченко» (Перевод: угодить в идиотскую ситуацию).
На третьем курсе мы с Ариной работали в пресс-центре театрального фестиваля. Мне позвонил человек и сказал: «С вами говорит Немирович-Данченко». «Очень приятно. Вас слушает Константин Станиславский», — бодро ответила я. И только на третьей минуте беседы вспомнила, что в одном из фестивальных спектаклей играет реальный внук реального прародителя МХАТа — Владимира Немировича-Данченко.
Арина удовлетворенно хрюкнула, и добавила:
— А Оля в это время «сидела у бассейна и грустила о своей ушедшей молодости» — (Цитата из «Дамы без камелий» в переводе не нуждалась). — Это в то время, когда мы в гостиной… — Она снова хрюкнула и замолчала, ожидая наводящих вопросов.
Согласно тексту пьесы, задать их должна была я.
Саня (азартно): «И что вы там учудили?»
— Где, прости, сидела Оля? — Наша пост-театральная привычка внезапно показалась мне раздражающе-глупой.
— Сидела с Женей на балконе, и делала вид, что говорит с ним на возвышенные темы, — охотно разъяснила Арина.
— А что в это время делали Янис и Сашик?
— Мирились на кухне. А что? — Столь неоправданная смена ее моно-любовной темы явно разочаровала Арину. — А Рита такая дура… Она три часа рассказывала мне, как разводит мужчин! Прошлым летом она поехала в отпуск с одним бизнесменом, и взяла с собой только старые, страшные вещи. Такие позорные, что ему пришлось купить ей весь гардероб... Так и хотелось сказать ей: «Съешь лимон!»
Согласно тексту пьесы, мне следовало засмеяться.
Саня (со смехом): «Нашла кому хвастаться! «Ты ж помнишь наши проказы в Мобеже?» — (Цитата из «Приглашения в замок», смысл — самый прямой).
— А «оливье» кто по ковру мне размазал?
— Сашик, когда они сорились. Прости, — отмахнулась Арина от моего гипотетического упрека, — у меня утром не было времени ничего убирать. Только голову вымыть успела… Доброхотов оставил мне свой телефон. Что ты думаешь по этому поводу?
— Ничего, — честно сказала я.
— Ты на работе? Не можешь говорить? — Арине хотелось обсудить свой успех, и она не видела иного оправдания для моего нежелания. Равно как и для желания говорить о чем-то другом.
— Между прочим, сегодня ночью я хотела покончить с собой! — ударила я.
— «Яду, дайте мне яду!», — Арина отгородилась булгаковской иронией. Но, помолчав, она все же сочла нужным вежливо поинтересоваться моими делами: — А как твой Андрей?
— Почему это мой? — напряглась я.
— Ну, хорошо, не твой, — Арине было не интересно со мной спорить.
— А почему ты спросила?
— Женя сказал, ты заперлась в спальне с Андреем. И, по-моему, Жене очень не понравилось, когда Доброхотов начал меня обнимать. Он

читати