Завантажити

пару известных имен и причислить его к своим поклонникам:
«Вы заходили утром в спальню к своей подруге?»
Нет.
Я вновь не лгала себе. И от ослепительной правды моя голова закружилась. Нужно уйти с солнцепека. Нужно, наконец, что-то съесть. Нужно купить себе бейсболку, — вон рядом базар.
Нет. Она не станет меня покрывать. Моя лучшая подруга!
Шестнадцать лет я называла Арину лучшей подругой. Она и была моей лучшей подругой. Просто в какой-то момент она перестала быть ею. А говорить после имени «Арина» — «моя лучшая подруга» стало одним из условно выработанных рефлексов.
Наверное, я понимала это давно. Или чувствовала. Или подозревала. А, может, действительно не замечала? Не замечала в упор, предпочитая оставаться слепоглухонемой идиоткой. Меня раздражало, что теперь Арина говорит лишь о себе, и все, о чем она говорит сводится к «Как меня принимали студенты в Харькове!».
Просто, говоря «моя лучшая подруга», я думала о другой Арине — моей лучшей подруге.

*****
Нельзя понять ни образ героя, ни идею спектакля, если вы не видели его целиком. И первое действие драмы может вероломно прикинуться беззаботной комедией…
Мы спелись с Ариной на первом курсе в первый же день — лучший день моей жизни, когда на лестнице института нам прочли имена поступивших, и я не поверила ушам. Весь день я пыталась вместить в себя огромное чудо, оно сделало меня большой, а мою тесную жизнь, ограниченную крохотной комнаткой библиотеки — бесконечной.
От института мы с Ариной пошли на Пейзажную Аллею над яром — у наших ног лежал Город, холмы, дома, церкви, Днепр. («Мы — театральные критики!!!») На Крещатике мы сбросили туфли и прыгали от счастья в фонтане на площади Независимости («Мы — театральные критики!!!»)
А потом «мы — театральные критики» отправились в театр на спектакль по «розовой» пьесе Ануя «Приглашение в замок»…
Я не знаю, сколько раз мы впоследствии, смотрели его, — столько, сколько он шел. Мы ходили на него как на работу. Мы растащили его на цитаты. Мы влюбились в него как в божество. И, сидя в зале, я часто ловила себя на мысли, что ищу лазейку, чтоб проскользнуть сквозь «зеркало сцены» и оказаться там. Не на сцене… В феерическом мире, где не существует проблем! Где жизнь вечно прекрасна!
Умопомрачительные декорации из загадочно перемещающихся белых колонн делали «замок» беспредельным. По его анфиладам в ритме танго Пьяццо?лла неслись пары в невыносимо-прекрасных костюмах. В его садах цвели рододендроны и сидели павлины. Это был апогей дорогой театральной красоты.
Все диалоги были блистательны! Все циники были философами! Действие напоминало нескончаемый звездопад конфетти: заговоров, авантюр, приключений, комических положений. И хотя главная героиня, угодившая в замок, заламывала руки «Ах, мсье Орас, нельзя же всю жизнь только забавляться!» — ответ хозяина замка стал нашим девизом:
«Наоборот, дорогая, только это и стоит делать, а то не успеешь оглянуться — и умирать пора».
Такой должна была стать наша жизнь! Такой и была наша жизнь, если не считать отсутствие рододендронов, павлинов и невыносимо-прекрасных платьев.
Нас пригласили в замок! «Мы — театральные критики» — стало нашим пропуском «всюду и вся». И если мы желали попасть на разрекламированный гастрольный спектакль, нам было плевать, что билеты распроданы, а те, что есть в кассе — не по карману. «Мы — театральные критики» шли через проходную прямо к директору театра, требовали контрамарки… и получали места в директорской ложе (увидев там нас, первокурсниц, сфинксоподобная дама в очках едва не получила инфаркт). «Мы — театральные критики» получали аккредитацию на все фестивали, проходили на все развеселые закулисные банкеты и пили на брудершафт с именитыми мэтрами, пытающимися поцеловать нас спьяну в засос. «Мы — театральные критики» носили наш титул с гордостью посвященных в рыцари Сэров. И были готовы вызвать на дуэль любого!
«Один режиссер в общежитии, — ябедничала Арина, — сказал, что театральная критика — бессмысленная профессия. Это они, режиссеры, ставят спектакли. А мы — только критикуем. Придешь ко мне завтра? Расскажем ему ху из ху?»
На лекции по «Вступлению в театроведение» от нашей учительницы — затянутой в кожу, надменной красавицы-критикессы Ермоловой, грозы всех сомнительных режиссеров! — мы узнали, что профессия театроведа, изучающего искусство, отображающее жизнь, включает в себя изучение мира и человечества! (От политики до религии, от истории до экономики, от философии до одежды). Формируя театральное искусство, мы формируем будущее! А основной смысл нашей профессии — спасение нашей цивилизации и общества, находящихся на грани гибели!
После чего за спиной у нас с Ариной выросли крылья, а над головой наметился нимб. Мы вылетели из аудитории навстречу великой миссии и растворились в лазурной синеве голубого неба…
Мы — девочка из библиотеки и девочка из провинциального города Шпола — как никто ощущали

читати