Моему руководителю курса — Валерию Алексеевичу Фиалко — посвящается.
Все прочие события и герои романа — вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми — случайно.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я хочу поверить тебе одну тайну, одному тебе, потому что я тебя очень люблю. У смерти только одно достоинство, но об этом никому не известно. Она добра, она ужасающе добра… только смерть настоящий друг.
Жан Ануй. «Эвридика»


Я проснулась. Мой нос сползал с плоского края подушки, упираясь в нечто твердое — мой дневник.
Просыпаться не хотелось. Жить тоже. Хотелось проспать всю свою жизнь и проснуться только для того, чтоб умереть. Но это было привычное чувство.
Я рывком села в кровати.
Последняя запись в дневнике, датированная 01:08 прошлой ночи, гласила:

План на 13. 07.

а) Пойти...
б) …повеситься.
в) Если не будет настроения, попытаться еще раз начать жизнь сначала.

Вешаться настроения не было.
Проходя мимо гостиной, я безрадостно отметила размазанный по ковру салат «Оливье», перевернутую этажерку с треснутой ножкой и осколки бабушкиной зеленой салатницы. Пол коридора был усыпан блестками и колтунами серпантина.
Мало что вызывает такое уныние, как, грязная посуда оставшаяся после вчерашнего праздника, вещи, бывшие модными в прошлом сезоне и люди, которых ты когда-то очень сильно любил. Но лучше уж проснуться рядом с бывшей любовью, чем посреди помойки под названьем квартира после попойки, хотя бы потому, что выставить опостылевшего любовника за дверь гораздо легче, чем мусор...
В ванной я автоматически пошлепала ладонью, пытаясь нащупать зубную пасту, и сразу возненавидела себя окончательно. Неделю я забывала ее купить. Чистить зубы два раза в день меня намертво приучили еще в детстве, а покупать зубную пасту — не приучили. Потому два раза в сутки — утром и вечером — я рефлекторно шла в ванную, решительно брала в руку зубную щетку, в то время как вторая рука тянулась к полке под зеркалом, где лежал воображаемый тюбик, и только коснувшись ее, вспоминала — пасты нет. То есть, конечно, в ближайшем магазине ее сколько угодно, но вчера вечером я опять забыла купить ее по дороге.
«Шо умница, шо красавица, шо пиздец».
Я уныло поставила щетку обратно в стаканчик с облезшим олимпийским мишкой, и вышла в коридор полная омерзения к себе в целом и своим нечищеным зубам, в частности. К концу недели я успела повторить ритуал восемь раз, и мне стало казаться, что во рту у меня образовалась мини-помойка. Помойка-макси образовалась у меня в квартире.
«Новая» жизнь была такой же мерзкой, как «старая», и просыпаться окончательно, чтоб осознать это в полном объеме, катастрофически не хотелось.
«А может все-таки повеситься?» — возможность такого исхода, как обычно принесла утешение.
«Вы хотите убить меня? Это решит парочку моих проблем», — сказал Куилти голосом Маковецкого.(Сноска-1)
Я почапала в кухню, открыла холодильник, чтоб достать бутылку воды и... проснулась.
В холодильнике сидел труп.
Его звали Андрей.

*****
Я аккуратно прикрыла дверцу, села и попыталась определить, что я чувствую.
Ничего.
В экстремальной ситуации чувства всегда покидали меня. Ни истеричного сердцебиения, ни дрожащей пружины в желудке — бескрайняя пустота бело-зимнего поля, ни домов, ни деревьев. Я сидела на табуретке, положив руки на колени, а в моем холодильнике сидел труп. Труп Андрея — моего приятеля, актера московского театра, окончание гастролей которого мы и отмечали вчера буйной компанией. Театр улетел утром. А он остался.
Потому что он труп.
Я встала. Ног не было. Внутри было пусто, будто я проглотила кусочек вечности, и теперь бесконечность пространства и времени распирает меня изнутри. Край сознания успел отметить, что я смутно надеюсь на какое-то недоразумение, обычный розыгрыш, на то, что сейчас Андрей откроет глаза и скажет: «Ха-ха! Ну что, попалась, подруга?»
Андрей смотрел на меня стеклянными глазами куклы. Его подбородок упирался в колени, — чтобы поместиться сюда, ему пришлось крепко обхватить ноги руками. На нем были черные брюки и футболка — черные, густые, восточные волосы лежали на плечах. Он был на четверть узбеком, на четверть поляком, наполовину русским. Во всяком случае, он так говорил, а я никогда не спрашивала, шутка ли это.
Я наклонилась и заглянула в его удивительное спокойное лицо. Он был мертв. Однозначно мертв. Такой абсолютный покой исходит только от неодушевленных вещей.
Я снова закрыла дверь. Снова села. Закурила. Курящему человеку легче понять, что он сходит с ума, чем некурящему. Я всегда могла сосчитать, сколько шагов сделала в сторону сумасшедшего дома только по тому, как подкуриваю сигареты.
Есть несколько стадий. Первая — самая легкая и распространенная, — засовываешь сигарету в рот обратной стороной

читати