Всю свою взрослую жизнь Хемингуэй вставал рано, в 5.30 или в 6.00, с первым утренним лучом, даже если накануне пил допоздна. Один из его сыновей вспоминал, что писатель, казалось, не ведал похмелья: «Отец всегда выглядел отлично, словно спал сном младенца в звуконепроницаемой комнате с черной повязкой на глазах».

В 1958 г. в интервью Paris Review Хемингуэй объяснил, сколь важен для него этот ранний подъем:

«Когда я работаю над книгой или над рассказом, я сажусь писать каждое утро, сразу после рассвета. В это время никто не побеспокоит, воздух прохладен или даже холоден, садишься за работу — и разогреваешься. Перечитываешь написанное, а как только понимаешь, что произойдет дальше, перестаешь читать и с этого места идешь вперед. Пишешь не далее того момента, когда в тебе еще остаются соки и ты знаешь, что будет дальше, — тогда останавливаешься и стараешься жить этим до завтра, когда снова примешься за дело. Начинаешь, скажем, в шесть утра и работаешь до полудня, если не управишься раньше. Когда заканчиваешь, чувствуешь себя опустошенным, но не пустым, а вновь заполняющимся, словно занимался любовью с любимым человеком. Ничто тебя не заденет, ничто не случится, ничему не придаешь особого значения — ждешь следующего дня, когда сможешь вернуться к этому. Труднее всего справиться с ожиданием следующего дня. Это труднее всего».

Вопреки легенде Хемингуэй не начинал рабочий день с заточки 20 карандашей «номер два». «По-моему, у меня и не было никогда 20 карандашей одновременно», — говорил он в том же интервью. У него имелись другие своеобразные рабочие привычки: писал он стоя, уткнувшись в доходившую ему до груди книжную полку, на которой громоздилась печатная машинка, а поверх нее — деревянная доска для чтения. Поначалу он писал карандашом на тонких листах бумаги для печати, которые клал наискось на доску для чтения. Когда работа шла хорошо, Хемингуэй снимал доску и открывал печатную машинку. Он строил график ежедневной «выдачи» — сколько слов он успел написать. Это, он полагал, нужно, «чтобы не обманывать самого себя». Если же работа не шла, он часто бросал литературный труд и принимался за письма. Это давало ему желанную передышку от «ужасной ответственности писать» или, как он порой каламбурил, от «ответственности ужасно писать».

Владимир Набоков (1899–1977)

Родившийся в России писатель славился своими причудами в работе. Так, с 1950 г. он делал первые наброски карандашом на разграфленных учетных карточках, собирая их в длинных каталожных ящиках. Набоков утверждал, что роман складывается у него в голове целиком, в готовой форме, еще до того, как он приступал к работе. Этот метод позволял ему записывать кусочки текста без всякой последовательности, в том порядке, в каком они приходили ему в голову, а затем, тасуя свои записи, он мог быстро сложить целые страницы, главы и даже части книги. Коробка с карточками служила также переносным письменным столом: первый вариант «Лолиты» писатель начал во время путешествия по Америке и работал по ночам на заднем сиденье припаркованного автомобиля — по его словам, то было единственное место, где не было ни шума, ни рукописей. И только после нескольких месяцев такой работы он отдавал наконец карточки жене, чтобы она подготовила напечатанный текст, а затем несколько раз основательно перерабатывал этот материал.

В молодости Набоков предпочитал писать в постели, прикуривая одну сигарету от другой, но когда стал старше и бросил курить, привычки изменились. В интервью 1964-го он поведал: «Обычно мой день начинается за чудесной старомодной конторкой в моем кабинете. Потом, когда сила притяжения начинает пощипывать икры, я сажусь в удобное кресло за обыкновенный письменный стол, и, наконец, когда тяжесть ползет вверх по позвоночнику, я ложусь на диван в углу моего маленького кабинета» .

В эту пору они с женой занимали шестикомнатные апартаменты на верхнем этаже Palace Hotel в Монтре (Швейцария) с видом на Женевское озеро. В том же интервью Набоков рассказывал: «Зимой я встаю около семи: мой будильник — альпийская красноногая галка, большая черная птица с блестящими перьями и крупным желтым клювом, которая навещает мой балкон и весьма мелодично клекочет. Некоторое время лежу в постели, обдумываю и планирую день. Около восьми — бритье, завтрак, медитация в тронной позе, ванна — в таком вот порядке. Потом до обеда я работаю у себя в кабинете, делая перерыв для короткой прогулки с женой вдоль озера. В то или иное время почти все знаменитые русские писатели XIX в. бродили здесь: Жуковский, Гоголь, Достоевский, Толстой, который ухаживал за гостиничными служанками не без ущерба для здоровья, и множество русских поэтов. Впрочем, то же самое можно сказать о Ницце или Риме. Второй завтрак у нас около часа, и в 13.30 я вновь сижу за столом и непрерывно работаю до 18.30. Потом прогулка к киоску за английскими газетами и в семь обед. Никакой работы после обеда. Ложусь около девяти. Читаю до половины двенадцатого, а потом ворочаюсь от бессонницы до часу ночи».

«У меня обычные привычки, я неприхотлив в еде, я ни за что не променяю мою любимую яичницу с ветчиной на меню, в котором тьма опечаток» , — сказал он в другом интервью.

«Из иных острых удовольствий назову телетрансляцию футбольного матча, порой бокал вина или треугольный глоток баночного пива, солнечные ванны на лужайке, а также сочинение шахматных задач» .

И, разумеется, писатель получал удовольствие от охоты на своих любимых бабочек, чем и занимался летом на склонах Альп, иной раз пробегая за день 25 километров, из-за чего, как он угрюмо признавался, спал еще хуже, чем зимой.