Завантажити

Андрея. На мне! И сплавить нас обоих подальше. Если б он в принципе был способен убить, он убил бы меня.
— Сашик, скажи, только честно, — попросила я, — ты никогда не думал убить меня?
— Думал, — сказал он просто.
— И как?
— Например, отравить.
— Это было б нетрудно, — с готовностью представила я. — Ты готовил нам. Ты мог подсыпать мне что-то.
— А ты все время глотаешь снотворное. Ты могла проглотить больше обычного. Никто б не заподозрил меня.
— От снотворного плохо умирают.
— Откуда ты знаешь?
— А почему ты не сделал это?
Сашик пожал плечами. Он не знал.
Я знала ответ.
Он был героем мелодрамы. Героиней, если быть точной. А главные героини мелодрамы не терзаются гамлетовскими противоречиями: «Быть или не быть?», «Убить — не убить?», «Любовь или карьера?» — они просто любят, тупо, упрямо и искренне. По законам мелодрамы, Сашик неспособен убить — он жил и умрет по ее законом.
Я не сомневалась, умирая, он скажет «Я любил Костю». Скажет с театральным придыханием и чрезмерным дрожанием в голосе — и кому-то, включая и Костю, это, возможно, покажется наигранным — Сашик будет искренним.
— А почему я не убила тебя?
— Почему? — заинтересовался Саша.
Я не знала ответа.
Я должна была убить его. Вступив в борьбу, я утратила статус субретки из «розовой» комедии и ушла в «черную», где позволено все. Я верила в это. Так верила, что год за годом ломала жизнь, подчиняя ее законам любимых пьес. Я сплела семью из Кости и Сашика, веря в беззаботный французский хэппи-энд. Я вышла замуж за Виктора — безработного поэта и содержала его, потому что нравилась себе в этой роли — роли стервы, которая сама платит за все. Я не видела в том беды.
Все зависит от жанра! И в драме падение с лестницы станет катастрофой — героиня потеряет ребенка и шанс воскресить любовь. В мелодраме — она окажется в больнице, любимый сразу окажется рядом и окажется, что их счастью ничего не мешает. В комедии — падение с лестницы просто смешной эпизод. В одной французской пьесе героиня непрерывно кончала с собой всеми возможными способами — зрители лежали от смеха.
Только в финале все мои постановки почему-то всегда переставали казаться смешными. Страшно ошибиться с жанром своей жизни…
Кто я, Игнатий Валерьевич?
— Так почему ты не убила меня?
— Быть может, потому что считала тебя хорошим актером, — предположила я.
— А теперь не считаешь?
— Теперь мне нет смысла тебя убивать.
— А это ведь я уговорил Костю не брать тебя в Питер.
— Что?
— Яныч хотел, чтоб ты поехала с нами. Но я сказал, мы не должны ломать тебе все... Ты еще учишься. Мы устроимся, ты окончишь институт и тогда… Теперь ты будешь ненавидеть меня?
— Зачем ты сказал мне это?
— Не знаю. Просто. Правда, не будешь ненавидеть?
— Нет, Сашик, нет. Если мне удалось не сломать хоть что-то, то благодаря тебе. Иди ко мне, моя масечка.
Он обнял меня, мой нежный враг, по-детски обхватив шею руками.
Он так ненавидел меня, что пекся о моем счастье («Должна ж ты быть хоть с кем-нибудь счастлива»). Так ненавидел, что уломал Костю не ломать мне судьбу. В отличие от Кости, готового швырнуть мою жизнь на кон, вычеркнуть, перечеркнуть ее — Сашик ненавидел меня. А потому принимал такой, какой есть и знал меня лучше, чем Костя.
Нам было так легко понимать друг друга — как самого себя. Нам было так легко жалеть друг друга — и одновременно себя. Мы так давно не любили друг друга, что могли бы жить вместе.
Впрочем, сейчас, в это мгновение, в эту секунду Сашик любил меня — и будет всем сердцем, вечно любить до тех пор, пока, размокнув объятья, мы не закончим свою мизансцену.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

…ты истратил весь запас высоких чувств, который был тебе отпущен в жизни. Теперь все кончено…
Жан Ануй. «Эвридика»

Я курила, глядя на летний Крещатик с высоты Институтской горы.
Горы стекла, остатки фонтанов и помпезная колонна, увенчанная «девушкой со скакалкой» в украинском костюме.
За семь лет Янис не устал возмущаться «изуродованной жлобами» площадью. Я устала. Лишь на моем веку площадь Независимости перестраивали трижды, и мне было трудно поверить, что это — последний вариант. Свой лимит возмущения я исчерпала еще на втором.
Я затушила окурок о подошву сандалии и пошла к урне.
«Так кто же убил Андрея?»
Не я, не Арина, не Сашик, не Костя.
Кто остался?
Неопознанная девушка в рюшечках, Женя, Рита и Доброхотов (уехали), Оля... А главное — Инна.
Праведная, непьющая Инна, затесавшаяся в нашу компанию совершенно случайно! Вчера, пригласив ее к нам, я сразу пожалела об этом. Сейчас — была готова расцеловать себя саму.
Инна — нормальна! Непоколебимо нормальна. Типичная героиня производственной драмы. Она не подчиняется законам нашей компании. Она не могла не заметить, как и когда хозяйка квартиры, бросив гостей, заперлась в спальне. Согласно ее кодексу ценностей, подобный

читати