Завантажити

обозначениям формы одежды:
«Формы одежды бывают также номер один, два, три и четыре. Форма одежды номер один – трусы, сапоги; номер два – штаны, сапоги; номер три – полная повседневная форма одежды без ремня и головного убора, с расстёгнутыми крючком и верхней пуговицей; номер четыре – полная повседневная форма одежды.»
«Хорошо, - кивает Джафар. – Снимите пилотку и расстегните крючок, товариш курсант.»
Исполняю.
«А теперь какая у вас форма одежды?»
«Номер четыре без головного убора и с расстёгнутым крючком,» - докладываю.
«А теперь расстегните верхнюю пуговицу!»
Расстёгиваю. И вспоминаю о «вшивнике». «Вшивники» в поле надевали все – уж больно холодно в одном х/б. Но верхнюю пуговицу расстегнул-то один только я!
Джафар смотрит на меня и медленно багровеет. «Нет, товарищ курсант. У вас – форма одежды злостного нарушителя, - и вдруг как заорёт: - Автобус, стой! Курсант Кондырев, вам пятнадцать минут прибыть у училище! Через пятнадцать минут я звоню дежурному по КПП. Если вас ещё нет – получите семь суток ареста. Если успеваете, тогда у нас с вами будет серьёзный разговор. Усё, бегом марш!»
Хотя мы были уже за городом, я всё же успел за пятнадцать минут: сердобольный гаишник на мотоцикле подвёз. Но свои семь суток ареста я всё-равно получил.
В тот же день меня препроводили на гарнизонную гауптвахту, где я впервые столкнулся с начгубом капитаном Белочкиным.
Белочкин, несмотря на свою нежную фамилию, был духовным собратом генерала и Джафара – он хотел сделать «образцово-показательную гарнизонную гауптвахту». Это желание проявлялось в неукоснительном набавлении новых суток и суток ареста за каждую провинность; не смог при выпуске с гауптвахты рассказать слово в слово и без запинки статью, за которую тебя посадили, а также Гимн Советского Союза – на тебе ещё трое суток, иди подучи. И старшему камеры столько же – чтобы проконтролировал. Не постирался, невзирая на собачий холод и специально открытую форточку, - получите со старшим камеры ещё по трое суток. Нашли у тебя при осмотре окурок или спичку, да и вообще, всё что угодно, - держи ещё трое суток и старшему камеры его дозу передай, чтобы бдил.
И возражать против этого порядка никто не решался. Все отлично помнили историю, приключившуюся с дембелем Соколовым.
Попал на губу этот бравый старослужащий всего лишь за какую-то неделю до Нового Года. То-есть, даже при самом плохом раскладе больше недели он всё-равно здесь пробыть не мог: по закону, весенний призыв должен быть полностью уволен в запас до первого июля, а осенний – до первого января.
Сел на губу Соколов с ничтожным сроком в трое суток. И, как водится, немедленно отказался выполнять какие бы то ни было работы. Дембель всё-таки! Дескать, до Нового Года свою недельку в камере посижу безвылазно, а там вы меня по любому выпустите.
Доложили Белочкину. Тот не долго думал, что делать со строптивым дембелем: привязали Соколову белы рученьки к кирзовым ноженькам да и забросили в самую грустную одиночку вместе с несколькими килограммами хлорки. А одиночка – жуткий такой цементный даже не мешок, а мешочек, - метр на два. Там и без хлорки через пару дней сидения чокнешься.
Никто не знает, что с Соколовым в этом мешочке делали, но только через пять суток зашёл он в общую камеру чётким строевым шагом и вкрадчивым голосом поведал арестантам о том, что в своё время так не понимал и обижал своих командиров и начальников, и вёл себя совершенно неподобающим образом, а они ведь – как отцы родные для солдата, - ночами не спят, всё только о подчинённых своих думают и переживают, а он, нерадивый солдат Соколов, был так неправ и позволял себе вопиющие нарушения Устава, который каждому военнослужащему надлежит свято чтить, и т.д., и т.п.
Такое фантастическое превращение свободолюбивого негодяя в образцового солдата подействовало на арестантов как лошадиная доза иприта. А тут ещё зашёл Белочкин и, во избежание новых попыток прямого неподчинения, прочёл губарям лекцию о причинах и следствиях. Он как дважды два доказал своим питомцам, что отказ подчиняться – это не что иное, как невыполнение приказа, то-есть прямая измена Родине, и реакцией на это может
быть только дисбат; а упрятать изменника Родины в дисбат ему лично, капитану Белочкину, ничего не стоит.
Естественно, глядя на образцово-показательного Соколова, арестанты немедленно и безоговорочно поверили начгубу, и с тех пор никому и в голову не приходило бунтовать. Кому же охота попасть в дисбат? Ведь хуже дисбата, наверное, ничего и быть не может. Дисбат – это сплошной Курс Молодого Бойца, только усугублённый, на протяжении трёх полновесных лет. А это гораздо страшнее, чем даже тюрьма.
Итак, гауптвахта. Гарнизонная гауптвахта полтавского гарнизона состояла из двух одиночек, камеры предварительного заключения, общей камеры, комнаты для приёма пищи, туалета, комнаты для хранения одежды и – за решёткой –

читати