На днях писатель представил новую книгу - «Автопортрет. Роман моей жизни». В ней живой классик, которого изучают на филфаках российских университетов и издают в десятках стран, систематизировал свою биографию, многие эпизоды которой уже описаны в других его книгах. Елене Мухаметшиной он напомнил, что при советской власти выезжающие за границу учили наизусть имена лидеров иностранных компартий.

Автобиография – это подведение итогов. А что же дальше?

Дальше как получится. В моем возрасте можно надеяться. Но не рассчитывать.

Вам предложили написать мемуары или вы сами созрели?

И то и другое. Года три тому назад в газете «Новые известия» я опубликовал примерно 70 небольших глав. Потом я от газеты отошел, потому что к ней надо приспосабливаться, нужны куски определенного размера. А мне хотелось быть свободным от обязательств. Я уже рассказывал в своих книгах об отдельных моментах биографии. Но почти не писал о том времени, когда считался диссидентом, об эмиграции, о военной службе. Все это я восполнил.

И как вам теперь кажется, после того, как вы все это вспомнили, – настоящее лучше прошлого?

Я к той действительности относился как к безнадежно плохой. Ничего хуже тоталитарного режима не бывает. Даже какая-нибудь деспотическая монархия лучше. Потому что бывают диктатуры, которые пытаются управлять поведением человека, а советская система достигла больших успехов в управлении и поведением, и мыслями людей. Конечно, она смягчалась, пока дряхлела. Но все равно она была отвратительной: человек жил в пространстве полных запретов. Нельзя было ездить за границу, нельзя было рассказывать анекдоты, нельзя было смеяться над властью. И был дефицит - наглядное свидетельство того, что власть, которая управляет людьми силой, не способна их накормить.

А к нынешней системе я отношусь настороженно. Я доволен тем, что рухнула советская система, что рухнул Советский Союз. Надеялся, что в России наступит эпоха демократии и свободы. Но это была такая романтическая, не по возрасту уже, надежда.

А почему те надежды не реализовались?

Общество оказалось не готово. Советский строй создал советского человека. Он привык, что над головой есть начальники. Многие в 90-е годы объявили себя демократами, но оставались советскими людьми. Чтобы перейти от советского строя к демократии, нужно было решительное осуждение коммунистического прошлого, отказ от него, от его институтов и символов. Это можно было сделать, если бы произошел серьезный слом. На деле в 1991 году случился бунт: люди вышли на баррикады, свалили памятник Дзержинскому и разошлись по домам. А все, кто управлял страной и наверху, и на местах, и в КГБ, остались на своих местах и стали приспосабливаться к новым условиям.

Что изменилось от того, что в бюллетенях теперь несколько фамилий?

Советская власть была невыносима своей тупостью. Многие вещи, которые она делала, вполне можно было делать не таким топорным способом. Эта власть немного умнее той. Но не потому, что властители умнее. Они моложе и знают, что надо действовать иначе. Оказывается, можно написать много фамилий и достичь того же результата.

А хоть какие-то надежды шестидесятников все-таки реализовались?

О шестидесятниках говорят так, будто это была какая-то партия. Шестидесятники - это весьма разношерстная публика, которая воспользовалась оттепелью, чтобы проявить себя. У большинства молодых писателей тогда были либеральные взгляды. Но писатели не были политической силой. Нельзя сказать, что они что-то делали, а все получилось не так, как они хотели. Они ничего не делали.

Никакого рая на земле не случилось. Но по сравнению с тем, что было, это большой шаг вперед, потому что есть определенные свободы. Можно купить билеты и поехать в Париж, в Лондон. В советское время для того, чтобы поехать за границу, надо было, чтобы это утвердил местный партийный комитет, а потом получить разрешение в райкоме партии. Там обычно спрашивали, кто секретарь Коммунистической партии Франции. Генеральный секретарь Компартии Франции - это еще ничего, но ведь нужно было учить и все имена африканских секретарей.

Почему же люди оказались не готовы к свободе в конце 80-х?

Как только наступила эта свобода, особенно свобода передвижений, тысячи людей сразу просто сбежали. И они, все эти свободы, есть, но в другом месте. А у нас что было? Немногих политических диссидентов, готовых к политической борьбе, новые «прорабы перестройки» до власти не допустили. Старые функционеры перегруппировались и заняли прежние места. Секретарь обкома стал губернатором.

Я знаю одного бывшего советского министра. Он так страдал, когда рухнула советская власть. Жаловался мне на ужасную новую власть. А потом занял какую-то адекватную должность. Я его встретил - он ехал на «Мерседесе». Я говорю: «Ну как, вы еще плохо живете?» Он: «Нет, ничего». «Но лучше, чем раньше, или хуже?» - спрашиваю. Он отвечает: «Ну, конечно, лучше». Я говорю: «Так и что же?» Он: «Но ведь воровать же приходится». Я спрашиваю: «А раньше не воровали?» А он засмеялся: «Ну, не в таких же масштабах».

Как вы оцениваете литературную ситуацию в России?

Литература обещаний. Появляются писатели, которые пишут неплохо. Сказать, что здорово, я не могу. Настоящая литература - это шедевры. В мое время они появлялись постоянно. Это было связано с тем, что в сталинское время все было запрещено, потом что-то стало появляться - Платонов, Булгаков, Солженицын, Казаков, Аксенов. И мы, люди, имевшие отношение к литературе, регулярно совершали литературные открытия. Сейчас литература перестала интересовать людей. А чем меньше литература интересует людей, тем меньше шансов, что появится шедевр. А каких ждать шедевров, когда писатель скрупулезно просчитывает, что если он напишет «Войну и мир», то это будет очень толстая книга, а вот «Хаджи-Мурата», вероятно, купят, почитают и напишут пару рецензий?

То есть продолжателей русской литературы XX века нет?

Я их не вижу. На Западе то же самое. Когда я оказался в Америке и говорил там «литература, литература», мне сказали: «Да что вы со своей литературой, это всего лишь вид развлечения». А я-то думал, что литература важнее жизни. Появилось больше возможностей, никакой цензуры, писатели пишут много. Кроме того, все больше заняты. В советское время люди читали книги под столом на службе. А сейчас на службе требуют, чтобы человек работал. Он устает, приходит домой и смотрит сериал вместо того, чтобы читать книгу.

Была плохая страна с хорошей литературой, сейчас страна лучше, зато литература испортилась?

Хорошей литературе нужна умеренно плохая страна. ( Смеется. ) Например, при Николае I возникла великая литература. При Сталине цензура запрещала все: критику режима, намек на критику режима, выискивала между строк, появилось выражение «неконтролируемый подтекст». Тогда для литературы было плохое время. Но как только этот гнет немного ослаб в 60-е годы, появилась новая литература. В закрытом обществе у человека появляется потребность искать ответы на свои вопросы в литературе, потому что литература - сравнительно свободный вид деятельности в выражении человеческих мыслей и чувств. Теперь в этом нет необходимости. Так что какое-то давление литературе, к сожалению, оказывается полезным. Но только для литературы. Я человек свободолюбивый и не хочу, чтобы ради литературы ущемлялись человеческие свободы.

Как вы относитесь к тому, что правители сегодня пьют с писателями чай?

Мне кажется, это ненормально, когда большой начальник вызывает к себе писателей. Зачем? Если ему кто-то нравится, пусть сам к нему придет. Ходил же Путин к Солженицыну. Пусть и к остальным придет. В Америке президент приглашает к себе музыкантов - это я понимаю. Они ему сыграют, споют. Писателей же можно вызывать, наверно, чтобы поставить перед ними какую-то задачу или поговорить с ними о желательности каких-то тем. Или что? Это мягкое вмешательство в дела литературы.

Когда-то, во времена инквизиции, французский король спросил испанского монарха: «Скажите, ваше величество, у вас есть такой писатель замечательный, Сервантес, а я слышал, что власти с ним нехорошо обращаются». Этот подумал и говорит: «Да, правда. Но знаете, писатели такие люди, что их надо бить кнутами, и когда им становится больно, они тогда это очень хорошо выражают». Вот такое руководство литературой - кого-то побить, кого-то наградить, чтобы другие потом хорошо писали, - я по такому управлению литературой не скучаю.

Елена Мухаметшина