Анхела Бесерра. Музыка любви. М.: Иностранка, 2010.

В одной из квартир старого барселонского квартала Борн (возле музея Пикассо) найдены мёртвыми два старика. Судя по антуражу, старик и старуха покончили с собой во время свадебной церемонии, и тела их сплелись так прочно, что похоронили их (кладбище на Монжуике) в одном гробу, заказанном у гробовщиков (обитающих на Побленоу).

Дети покойных, каждый со своей стороны, потрясённые таким странным разворотом истории любовников глубоко пенсионного возраста, затевают расследование с целью узнать, что же привело их родителей к такому странному концу.

Частные детективы, привлечённые к расследованию, устанавливают, что впервые Соледад и Жоан встретились ещё детьми; она — принцесса из Боготы, наследница многомиллионного состояния, он — беженец из Испании, работающий официантом.

И тут повествование раздваивается, начиная развиваться параллельно в настоящем (расследование, познакомившее и бросившее в объятия друг другу сначала детей покончивших с собой стариков, а затем и внуков) и в прошлом. Две эти части романа, набранные разными шрифтами и идущие в шахматном порядке, занимают примерно половину «Музыки любви», и ещё неизвестно, какая из них интереснее…

…Понятное дело, что ничего хорошего из их встречи не вышло. Возлюбленных, так и не ставших любовниками, разлучили родители и обстоятельства. Но любовь, которую Жоан и Соледад пронесли через все перипетии сюжета, помогла им встретиться вновь, но уже в преклонном возрасте, обычно занятом подведением итогов. Вот они, значит, и подвели. Точнее, свели итоги на нет, отменив и время, и расстояние.

А помогала им в этом музыка Шопена, звучащая из старенького фортепиано с тайником среди клавиш. Жоан, оказывается, был не только музыкантом, но и композитором, именно музыка, связавшая-повязавшая мальчика и девочку, помогла выжить мужчине и женщине, соединив старика и старуху.

Поначалу кажется, что роман Анхелы Бесерры — детектив, затем кажется, что это интеллектуальная драма (слишком много здесь заверчено вокруг сочинительства и исполнительства), припущенная латиноамериканским магическим реализмом, доставшимся испанской беллетристике по наследству.

Но затем, когда повествование окончательно теряет правдоподобие, но до фантастических допущений так и не поднимается, осознаёшь, что перед тобой — очередной хитроумно замаскированный под «высокую прозу» любовный женский роман.

Музыка и топография Барселоны служат ему приправами, тогда как само «вещество прозы», ну или уровень письма, изобилующий штампами и канцеляризмами, оставляет желать лучшего — тот случай, когда текст «проговаривается» на одном из уровней своего собственного устройства. 
Дмитрий Бавильский