Peter Ackroyd. Venice. Chatto & Windus, 2009.

Биографии городов Акройду удаются лучше, чем биографии выдающихся людей. При провальном «Шекспире» — изумительный «Альбион» и вот теперь «Венеция». Со свойственной англичанам прагматичностью он начинает с того, что очерчивает пространство и стихию — море и камень. Вопрос, что чем ограничено — море камнем или камень морем, — остаётся открыт. Для венецианцев оба пространства — стихия и родная, и чужая одновременно. В эссе «Видения Зосимы» Карл Юнг утверждал, что дух спрятан в воде, как рыба. Венецию тоже часто изображают как рыбу: географический её контур похож на рыбину, а рыбная тематика настолько распространена, что левиафан, выбросившийся на площадь святого Марка в дни acqua alta (высокой воды), никого не удивит.

Вода — это зеркало, символ самолюбования. Венеция и её отражение. Который из двух мифов реален? Ведь даже то, что мы называем сейчас исторической частью, — не более, чем пастиш, очередная фантазия. Венецианцев, множественно отражённых в мелкой воде лагуны, сложно считать. Двойственность, отражающая двойственное положение города на воде, — вот ключ к венецианскому мифу. В Венеции монашка может быть куртизанкой, гондольер — миллионером, богато одетый прохожий — не иметь ни гроша. Самый красивый город был и самым безжалостным, подмявшим под себя все окрестные островки (ставшие обителями скорби: Сан-Серволо — психиатрическая лечебница для мужчин, Сан-Клементе — для женщин, Повелья — пристанище для больных проказой). Когда гуляешь по уютным улочкам, любуешься масками и вдыхаешь запах моря и кофе, как-то не вспоминаешь, что Венеция — город тысячи тюрем со знаменитыми каменными мешками, а прославленный Мост Вздохов — мост идущих на казнь.

Венеция — родина капитализма, сиречь коммерческих отношений. «В её голосе звучат деньги» — можно было бы сказать о ней, а у денег нет ни чести, ни дома. Торговля для венецианцев — карнавал и развлечения, ведь и общество потребления родилось здесь. Даже современное искусство — то есть понятие об искусстве как о торговле (привет самому дорогому из современных художников Дэмиэну Хёрсту) — тоже растёт отсюда. Первыми арт-дилерами собственного искусства были и Тициан, и Тинторетто, и Тьеполо.

Когда же венецианская империя пала — что, по сути, лишь подтвердило торжество капитализма, смещение мира со средиземноморской оси на североатлантическую, — Венеция стала продавать себя. Истинная куртизанка.

Язык торговцев — код (например, артиллерию в нём называют зеркалами). Шпионство и предательство, ящики для доносов — так называемые bocca di leone — повсюду. Да, Павлика Морозова тоже изобрели в Венеции, по крайней мере такое ощущение создаётся по Акройду. Сплетни и скандалы в изображаемой им исторической Венеции чем-то напоминают советские предприятия, где государственные дела — тайна, а частные дела — всеобщее достояние. Когда важный чиновник Пьетро Антонио Гратароль понимает, что осмеян в последней пьесе Карло Гоцци, он бежит в Падую без разрешения властей. Лучше смерть в изгнании, чем смех в Венеции.

Кстати, частная жизнь в Венеции невозможна в принципе. Это город победившего коммунального хозяйства, лозунг «Родина Венеция зовёт!», напоминающий опять же про не менее островной СССР, здесь затверживают с колыбели. Венеция — настолько утвердившийся культурный миф, что в него верят сами венецианцы.

Венеция и театр, театр, который сам поверил в то, что реален. При осаде Венеции австрийскими войсками венецианцы наблюдали в театральные бинокли разрушение собственного города. Венеция — это первый постмодернистский город.

Конечно, книге Акройда едва ли удастся избежать и сравнений с двумя крупнейшими трудами о Венеции — главой из «Образов Италии» Муратова и «Камнями Венеции» Джона Рескина. Викторианская энциклопедия самого мифологического города и филигранный шедевр русской прозы, кажется, уже сказали о ней всё. Но Акройд не повторяется. Он более ироничен, поверхностен, лёгок. Он, как и венецианцы, не пытается вам понравиться, он, как гондола, скользит по текстуальной глади, переливаясь цитатами и собственным обширным культурным бэкграундом, сообщая только то, что вписывается в его сюжет, слегка искажая факты и всенепременно заигрывая с читателем. Венецианцы им довольны.

Ксения Щербино