«Перс» вышел живым и горячим, потому что это — поисковый текст, способ проверить и сформировать какой-то новый, собственный жанр, сидящий меж всех известных науке стульев. Поиск и есть приключение, неважно, где и на каком уровне произведения заключённое. И это чувствуется. Считывается.

Пока читал роман (следовательно, думал над колонкой), название рецензии менялось едва ли не с каждой главой: «Перс» постоянно поворачивается к нам разными гранями.  

Духовный, да и душевный накал его велик, хотя порыв этот непостоянен: иначе же можешь не выдержать. Этакий ток переменного напряжения.

Первоначально я хотел назвать эту колонку В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО то ли времени, то ли пространства , поскольку главный герой его, геолог-разведчик (и просто хороший человек) Илья Дубнов, давным-давно ставший гражданином мира и живущий в Америке, возвращается в места детства.

Других посмотреть и себя показать. Наверстать упущенное. Возобновить прервавшийся после переезда отсюда полёт. Экзистенциальную изжогу заесть. Друга найти, с которым когда-то постигал мир. Друга Хашема с горбом и сросшимися бровями — а он теперь егерь, следит за заповедником в Ширване и разводит птиц.

Ну, или же, как вариант, ДРУГИЕ БЕРЕГА, поскольку прикаспийское детство рассказчика с всевозможными пионерскими увлечениями (морскими экспедициями, походами в горы и детским театром), со странными соседями и сочными фруктами так сильно походило на Рай, откуда всех изгоняют взросление и взрослые хлопоты.

Второе название, записанное в блокнотик, — ПТИЦЫ, ИЛИ НОВЫЕ СВЕДЕНИЯ О ЧЕЛОВЕКЕ. Во-первых, тема пернатых пролетает через весь роман. Иличевский выказывает себя знатным орнитологом, то рассказывая, то рассуждая о разных видах соколов. Их повадках. Или же о хубарах, на которых соколы охотятся.

Во-вторых, автор ещё много о чём и о ком рассказывает и размышляет. Потлач такой: «Перс» буквально переполнен сведениями, гипотезами — по нескольку на страницу.

Начал было выписывать все эти отступления в блокнот, но быстро понял: фактологическую часть «Перса» сложно отделить от нарративной. Они здесь спаяны.

Особенно важными для понимания книги, тем не менее, оказываются рассказы о Луке, колонии первых на земле клеток, общем предке всего живого и о социальных сетях; об особенностях интернет-общения и реалиях библейских текстов; о персидских большевиках, «людях леса» дженгелийцах и, между прочим, Степане Разине.

Есть здесь биографии Нобеля и Шаумяна, Блюмкина и Хлебникова, реинкарнацией которого воображает себя Хашем, изложение мирополагания хуруфитов и история большевистского Закавказья.

Исторических отступлений у Иличевского особенно много, из-за чего в какой-то момент вспоминаются многоголовые романы Владимира Шарова о коллективных телах и рецензию хочется назвать уже СЛЕД В СЛЕД, или ДО И ВОВРЕМЯ.

Или же РЕПЕТИЦИЯ (тем более что большое место в «Персе» занимает самодеятельный театр, ставящий спектакль о жизни и стихах Председателя Земного Шара), в которой точно так же театральная игра заводит труппу театра слишком далеко...

Можно увидеть в этом стихийном вики-энциклопедизме «Перса» уступку жанровому канону современной западной беллетристики. Та, сублимируя собственную утилитарную бедность, переполняет свои страницы дополнительными знаниями (как Дэн Браун какой-нибудь или же авторы модных искусствоведческих детективов).

Однако всезнайство Иличевского имеет иную природу — информация помогает ему поддерживать внутреннее горение интеллектуальных поисков. Маркирует накал пограничных состояний, строит умозрительную интригу. В «Персе» происходят приключения не только людей, но и мыслей. Как чужих, так и авторских.

А ещё мне хотелось озаглавить свои заметки о романе НЕФТЬ. Не только потому, что «Перс» прошит ею как чёрной нитью (Иличевский последовательно формирует современный мифоряд, основанный на древних сказаниях и сказках), но и потому, что так называется поэма Алексея Парщикова, которому «Перс» программно посвящён.

Где-то Иличевский писал, что перед тем, как приступить к написанию новой книги, любит делать поэтический текст будущего текста. Кажется, в случае с «Персом» таким лирическим конспектом является именно это долгое и особенно густое парщиковское стихотворение.

…там, где реки друг к другу валетом слушают колокольцы Валдая,

пока сон заставляет жевать стекло, но следит, чтоб его ты не проглотил,

сердцевина Земли тебя крутит на вагонных колёсах, сама собой не владея,

нефть подступает к горлу. Её на себя тянет, к ней жмётся прибрежный ил…

Проза Иличевского ведь растёт из метаметафорической поэзии. Он её прямой наследник и продолжатель. Его стиль — тот случай, когда почва, унавоженная мощными поэтическими открытиями, казалось бы, ушедшими в воду, вышла в неожиданном месте, дала толчок для развития странной, метаметафорической прозы.

Проза ведь всегда приходит потом, после. Иличевский делает «Перса» по канонам метаметафорического стиха — медленно разворачивающейся панорамы с обилием метафор, набегающих и стирающих друг друга; с кругами расходящихся лейтмотивных цепочек и ассоциативных кругов, рассыпанных по главам, перекликающихся и кликающих друг на друга. Да, «Перс» — крайне интерактивная книга.

Несмотря на предельный, сгущённый даже [бумажный] [головной], интеллектуализм, «Перс» весьма кинематографичен. И путешествие в сторону диких стран откликается массой визуальных цитат и отсылок.

Вспоминаешь, скажем, фильмы Гонсалеса Иньярриту, где все персонажи зарифмованы общей ответственностью, а мозаика как бы разрозненных сцен внезапно собирается тугим узлом в единое затяжное похмелье.

Вспоминаешь и высокое и тусклое похмелье Тарковского, цветастые платки Параджанова, современные турецкие, иранские ленты, где медитация и любование миром даны встык с прыгающей псевдодокументальной камерой…

Но особенно чётко параллелишь «Перс» с песчаным колоритом ПОД ПОКРОВОМ НЕБЕС Боулза—Бертолуччи, персонажи которого точно так же хотели сбежать от себя и от груза цивилизации, затерявшись где-то в африканских песках. Да видно, нельзя никак.

Иное время принесло иную степень радикальности, однако тяга к чужой дикой хтони, к другой цивилизации, за широкую потную спину которой можно спрятаться от типового существования, осталась прежней. Давно, усталый раб, замыслил я побег…

«Перс» написан человеком, заворожённым кровокипящим Исламом; его автор примеряет альтернативные истории не только для себя, но и для всего остального мира, и уже непонятно, кто, собственно, перс — Хашем, вообразивший себя мессией, или сам Илья Дубов, слушающий океан и слышащий, как он дышит.

И если так, то рецензию можно было бы озаглавить ПИРС, так как орнаментальная, дерзко сконструированная и резко пахнущая проза о путешествии на берег Каспия вырывается в море подобно взлётной полосе, с которой можно воспарить, подобно соколу. Ну или хотя бы подобно хубаре.  

Фасеточная филоновская ФОРМУЛА МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА подходит к заголовку этой колонки точно так же, как диск Майкла Наймана THE PFOTOGRAPHER, ведь сам Дубов признаётся, что фиксирование реальности давным-давно превратилось для него в ВЫСОКУЮ БОЛЕЗНЬ, разрастающуюся к финалу до полубезумия.

«Дело в том, что я всё время фотографирую, фотографирую, это тик. Это разновидность психологического заболевания, перепев аутизма, объектив — лучший барьер зрению перед миром, матрица — лучшая сетчатка, шторка — веко. Щёлк — и меня нет, мне теперь это не нужно видеть, перемалывать, тосковать. Если ситуация не позволяет фотографировать, то я непременно возвращаюсь и фотографирую уже пустое место. Я заговариваю реальность кадром…»

Ну а «если вдруг у меня нет с собой фотоаппарата, я снимаю сквозь рамочку скрещённых пальцев…»

Поэтический кинематограф. Веер из мгновенных полароидных снимков. Раскодированное стихотворение. Альбом марок со спецгашениями. Клястер для кластеров. Бедекер для органов чувств.

«Перс» ведь получился таким живым и горячим потому, что для Иличевского это поисковый текст, способ проверить и сформировать какой-то новый, собственный жанр, сидящий меж всех известных науке стульев.

Поиск и есть приключение, неважно, где и на каком уровне произведения заключённое. Это чувствуется. Считывается.

Большая книга, возвращающая веру не только в литературу.

Дмитрий Бавильский