Re: цензії

Невероятно важно, что вышедшая на русском языке биография одной из самых спорных и трагических фигур XX века написана норвежцем: весь норвежский народ пережил судьбу Гамсуна как свой личный триумф и свою личную трагедию. Эта 600-страничная биография является сокращённой, «интернациональной» версией книги, выпущенной к 150-летнему юбилею писателя в разных странах — в оригинале она ещё вдвое больше.

За те пять лет, что журналист Ингар Слеттен Коллоен работал над книгой, произошло событие огромной важности: был найден семейный архив Гамсуна, который он сам считал утраченным. Среди без малого 5000 документов оказались свидетельства почти интимного свойства — например, стенографические записи психоаналитика, которого писатель посещал в 1926—1927 годах. В российском издании число ссылок на источники сокращено с 2000 до 500, причем некоторые из цитируемых текстов могут показаться читателю совершенно незначительными — к их числу относятся, например, данные о том, какими тиражами выходили произведения Гамсуна в разных странах и какой доход был от них получен. Однако на практике выходит, что и психоаналитические стенограммы, и бухгалтерские счета позволяют с ювелирной точностью выстроить «линию жизни» писателя, а главное — вскрыть неявные мотивы его поведения.

Метод Коллоена по большей части тяготеет к довольно распространенному в западном литературоведении психоаналитическому: слишком уж многое в поступках Гамсуна, по мнению автора, было откликом либо на детские травмы, либо на взрослые обиды. Даже зарождение интереса к творчеству биограф трактует с точки зрения психоанализа, как реакцию на ранние переживания: «А может быть, интерес Гамсуна к слову возник потому, что мать, находясь в помрачении рассудка, никак не могла найти нужные слова?..»

Корнями в детство уходит и нелюбовь писателя к англичанам и всему английскому: «Кнуту Гамсуну никогда не нравились англичане, недоверие к ним поселилось в нем ещё в детстве, он унаследовал его от отца и деда. Позднее англичане дали ему много поводов для критики». Причиной недовольства Гамсуна стало, в частности, то, что в Англии его книги не вызвали должного интереса, а доходы от их продажи оказались намного ниже, нежели в других европейских странах. Германия же, напротив, мгновенно приняла и оценила Гамсуна, выразив ему свое восхищение, которое затем подкрепила финансово. С психоаналитических позиций исследователь говорит и о творчестве Гамсуна как об отражении его собственных комплексов, переживаний и амбиций.

Постепенно, исподволь, ни единым словом не выражая свою точку зрения напрямую, Коллоен прослеживает путь, приведший писателя к поддержке нацистской идеологии и дружбе с её лидерами. Только документы и цитаты из самого Гамсуна о необходимости концлагерей и об его отношении к немецкому антифашисту Карлу фон Осецкому, прошедшему заключение и погибшему в берлинской больнице. И подобный несентиментальный, безоценочный и в то же время совершенно безжалостный документалистский подход особенно ценен в свете всё более частых попыток оправдания и обеления фашистской страницы биографии Гамсуна.

Критика:

Григорий Дашевский, «-Weekend»:
В самом начале книги Коллоен приводит цитату из Исаака Башевиса Зингера: «Гамсун во всех смыслах является отцом современной литературы — благодаря своей субъективности, благодаря своему импрессионизму, благодаря умению использовать ретроспективу, благодаря своей лиричности», — и это хорошее напоминание. В начале прошлого века эту лиричность, эту чуткость и нервность ещё ощущали как что-то особенное, авторское — и узнавали гамсуновское, например, в Чехове. Мы уже не говорим: «Это как у Гамсуна», — просто потому, что открытия Гамсуна вошли в саму ткань современной литературы, мы их уже практически не замечаем, нам они кажутся естественными. Но сам Гамсун, чтобы зафиксировать и впервые внести в литературу эту «бескорыстную субъективность» (как он сам говорил о своей прозе), субъективность без «я», должен был обладать почти сверхъестественным сочетанием качеств. Коммерсантъ

Во-первых, невероятно чуткой психикой. Он говорил, что нервы у него «нежные и тонкие, как нити паутины» и что для него нет ничего непостижимого: «То, что другие постигают с помощью каких-то теоретических подходов, всё это я воспринимаю мгновенно, оно само как бы раскрывается передо мной; именно эти вспышки озарения порой дают предчувствие того, что должно случиться». Этого — таких нервов и таких вспышек — мы, в общем, и ждем от литератора, тем более от литератора, начавшего писать в конце XIX века, но — и это во-вторых — в Гамсуне эти нервность и ясновидение соединились с такой силой характера, гордостью и властностью, каких мы ждем не от литератора, а от политического вождя или полководца. Собственно, именно так себя Гамсун и вёл, когда был арестован после войны,— не как интеллектуал, способный признаваться и каяться в заблуждениях, а как потерпевший поражение военачальник, считающий постыдным каяться, когда проиграл.

Мария Шабурова