Но история культуры этими тетеньками довольно густо населена или, точнее говоря, обсижена - потому что они очень похожи на мух: летят на ярких мужчин, как на мед, и жужжат вокруг них, жужжат. «Жжжж, смотрите, я выше этого вашего гения, потому что сижу у него на макушке! Жжжж, смотрите все на меня, а не на него! Жжжж, а кто это там появился такой интересный? Ой, он перспективнее того! Всё, полетела на нового!».
         Никого кроме себя «фам-фаталь» любить не умеет. Никакими талантами кроме умения вампирить мужские сердца обычно не обладает. Больше всего от этого паразитического подвида достается людям творческим, потому что у них сердце нараспашку.
         Всё это так.
         Но правда и то, что роковые женщины придают культурной среде некий блеск и нервное сияние. Кроме того от их укусов художнику  больно, а когда художнику больно, он создает  произведение искусства. И за это мы должны сказать спасибо всем этим Авдотьям Панаевым, Аполлинариям Сусловым и Лилям Брик. Я их все равно терпеть не могу, но отдаю должное. 
         Ладно. Пусть они будут не мухи - пчелы. 
         А еще я знаю, что, если над лугом (или помойкой - в зависимости от эпохи), именуемой «культурной жизнью» страны, жужжат эти деловитые насекомые, значит, в общем, всё нормально. Солнышко светит, цветы цветут, жизнь продолжается. Ибо когда налетают исторические бури, они не щадят и золотистых пчелок - их быстро уносит злым ветром. Не все же обладают цепкостью и живучестью Лили Юрьевны, благополучно пережившей и пролетарских поэтов, и комкоров.
         Недавно, читая воспоминания выдающегося хирурга С.С.Юдина, я наткнулся на имя одной такой «фам-фаталь» - и заинтересовался ее судьбой. Эта разбивательница сердец менее известна, чем Лиля Брик, но отзвуки ее мелодичного жужжания, следы ее любовных перелетов с цветка на цветок остались во многих мемуарах.
         Юдин пишет, как во время Первой мировой войны к его приятелю приехала погостить на фронт (уже странно) любовница: «очень красивая блондинка среднего роста, роскошного телосложения с чарующим грудным голосом».  Прекрасная особа поразила Юдина своей раскрепощенностью, смелостью суждений,  а еще тем, что повсюду водила на цепи ручного волка (тут, как говорится, и Фрейда не надо).          
         Это была Софья Шамардина (1894 - 1980), еще в самом начале своей длинной многоцветной жизни.

Десятые годы. Она без волка, но, кажется, с чьим-то сердцем в руке.

Дочь мелкого чиновника, она, в числе многих таких же провинциальных девочек, приехала в столицу учиться на Бестужевских курсах, но вместо учебы увлеклась богемной жизнью. В первой своей молодости Софья Шамардина была чем-то вроде переходящего вымпела у декадентов и получила звонкий титул «первой артистки-футуристки».
         От небольшого поэта Вадима Баяна (настоящая фамилия у него неромантическая - Сидоров), она перелетела к повсеградно обэкраненному Игорю Северянину, который называл ее Эсклармондой. Потом расцвел новый цветок - Маяковский, и пчелка стала виться вокруг него. Владимир Владимирович, у которого со вкусом было лучше, чем у Северянина, окрестил ее «Сонкой». 
         Впрочем, может быть, я путаю последовательность увлечений Шамардиной. Баян вот пишет: 

Стало очень обидно, стало очень тоскливо
         Оттого, что вы - лучшая в цветнике амуресс,
         Оттого что безжалостно, оттого что игриво
         От меня к Маяковскому увозил Вас экспресс.

Не от Северянина, стало быть - от Баяна? Впрочем, неважно, кто там за кем был. Главное - остались стихи:

Люби меня, как хочется любить,
Не мысля, не страшась, не рассуждая.
Будь мной, и мне позволь тобою быть.
Теперь зима. Но слышишь поступь мая?
Мелодию сирени? Краски птиц?
Люби меня, натуры не ломая!
Бери меня! Клони скорее ниц!

         (Это уже Северянин, и почти не ломается)

Жалко только, у Маяковского про «Сонку» ничего нет - ее очень быстро оттерла от большого поэта пчела с более острым жалом и насмерть впилась в «окровавленный сердца лоскут».
         Моему хирургу Юдину красавица с волком встретилась, когда у продвинутых барышень вошли в моду война и патриотизм. Шамардина сразу записалась в милосердные сестры - и, разумеется, стала сердечной подругой фронтовика.
         Потом грянула революция, и «тренд» переменился. Самыми яркими мужчинами стали «художники истории» - большевики.
         В перечне дальнейших увлечений нашей героини никаких поэтов, сплошь одни совпартработники. Муж - предсовнаркома Белоруссии Иосиф Антонович. Ну и кроме мужа было много всяких в высшей степени интересных индивидуумов: начальник управления НКВД по Камчатке (чекист плюс дальневосточник!), герой гражданской войны Гай, комкор Витовт Путна и, кажется, даже сам Карл Радек.  
         В те времена передовая женщина, хоть бы даже и фам-фаталь, не могла быть просто подругой бойца - она сама должна была стать бойцом. И у товарища Шамардиной впечатляющий послужной список. В Гражданскую она - член коллегии тобольской и томской ЧК, потом прокурор Минского округа и депутат горсовета. Далее - в том же духе. 
         В двадцатые бывшая Эсклармонда одевалась, как героиня рассказа А.Толстого «Гадюка». Маяковский встретил бывшую пассию - едва узнал. Шамардина в это время уже не помнит, что когда-то была «артисткой-футуристкой», потрясавшей публику экстравагантными нарядами. В мемуарах она пишет: «Я никогда не занималась своими туалетами, и в дни нашей юности вопрос, как я одета, его тоже не занимал. А теперь говорит: "Вот одеть бы тебя!" И рассмеялся, когда я ответила: "Плохи мои дела: раньше ты стремился раздеть меня, а теперь одеть"». 
         Хотя, судя по фотографии, она и в виде большевички была очень недурна.

Двадцатые. Стриженая, но все равно красивая.

Что было в тридцатые - понятно. Муж в ожидании ареста застрелился. Саму ее в тридцать седьмом тоже забрали, и не могли не забрать, при столь криминальных любовных связях. Получила десять лет, потом еще и «добавку».  Освободилась, как тогда шутили остроумцы, в «эпоху позднего Реабилитанса».

Тридцатые. Скоро арестуют.

В.Катанян пишет: «Отсидев 17 лет, осталась несгибаемой коммунисткой и умерла в доме для старых большевиков».
         (Господи, как мне это знакомо! Моя бабушка, ничуть не роковая женщина, тоже умерла в больнице для старых большевиков. В соседней палате умирала другая старуха - бывшая лучшая подруга, с которой они в тридцать первом году, будучи курсантками Военно-воздушной академии, навсегда рассорились по какому-то идеологическому вопросу. Расстояние между кроватями, через стенку, было меньше метра. Не помирились. Так обе и умерли). 
         Вам, может быть, показалось, что я рассказываю о Шамардиной, ерничая? Вовсе нет. Мне ее безумно жалко, она угодила не в ту страну и не в ту эпоху.
         Дунул ураган, унес эту красивую пчелку в ледяную пустыню. А всех мужчин, которых она любила (или прикидывалась, что любила) ураган переубивал. Никто из них не дожил до старости. 
         Муж в предсмертной записке сначала попросил за свой «непартийный выход» прощения у товарищей Сталина и Микояна. А в конце, в неофициальной части, приписал: «Прости, милая и родная Сонюшка. Работай, Сонюшка, на пользу партии за себя и за меня».
         Она и поработала. На лесоповале, в лагерном цехе или где там работали зэчки.  

Россия. Двадцатый век. Скверные времена для роковых женщин.

Борис Акунин