Вышла в свет долгожданная книга Владимира Войновича «Автопортрет. Роман моей жизни». Несмотря на то что в биографии писателя-сатирика были очень серьезные испытания, горькие потери (смерть любимой жены Ирины), изгнание и хула, он описывает ее не без лирики и чувства благодарности. В эксклюзивном интервью «Труду» Владимир Николаевич рассказал о том, как он писал «Автопортрет», в словах и в красках.

— Бытует мнение, что если писатель при жизни пишет мемуары, то другие темы и люди ему или неинтересны, или не по зубам. Исключение, когда актеры или политики садятся за письменный стол. Почему вы обратились к жанру мемуаров?

— Мою новую книгу можно отнести к мемуарам, хотя в ее названии фигурирует «роман», но этим я имел в виду жизнь, похожую на увлекательный роман, на большое приключение. Я и раньше часто писал автобиографические вещи, среди которых «Дело 30840», «Иванкиада». Да и в книге о Солженицыне «Портрет на фоне мифа», как говорится, много личного. Точнее, это мое восприятие личности Александра Исаевича, его творчества.

— После смерти Солженицына не пожалели ли вы о том, что осмелились критиковать писателя, причем остро, а порой и беспощадно? Все-таки ушел великий художник и гражданин с большой буквы.

— Мое отношение к Александру Исаевичу не изменилось ни при его жизни, ни после. Солженицын умер, но дело его живет и обладает большим воздействием на умы. Если человек ушел из жизни, а мы все уйдем, то почему я должен относиться к нему иначе?! Когда человек переходит в сферу мысли, то он обрекает себя на вечную полемику. Например, Владимир Набоков высмеивал Чернышевского в романе «Дар», Толстой ругал Шекспира. В этом нет никакого кощунства или оскорбления памяти мертвого. Спор есть спор. Что касается моего романа «Москва 2042», в котором я якобы «покушаюсь» на светлое имя Солженицына, то это пародия. А жанр этот еще никто не отменял.

— Писатель Михаил Веллер в одной из последних своих книг черным по белому написал: «Войнович обкакал Солженицына». Разве такое приятно о себе читать?

— А я вообще не читал Михаила Веллера. Глупость несусветная, что я «обкакал Солженицына». Я спорил с ним по принципиальным вопросам и имею на это право, как любой человек. В моем споре не было напраслины, клеветы, сплетен. Причем я больше спорил не с самим Солженицыным, а с тем культом, который вокруг него создало его окружение. Когда Солженицын только появился, я сам был в восторге от повести «Один день Ивана Денисовича» и других его произведений. А потом очень многое, о чем писал Солженицын и что писал, мне не нравилось. Если не нравится «Крейцерова соната» Льва Толстого, то об этом можно говорить смело, а если не нравится повесть «Для пользы дела» Солженицына, то это почему-то расценивается как преступление. Атмосферу ложного обожания я высмеивал и буду высмеивать.

—  Писателю-сатирику позволительно иметь кумиров в литературе?

— Я очень люблю Гоголя, Чехова, Пушкина. Хотя у великого Пушкина тоже есть очень средние рассказы вроде «Барышни-крестьянки», но это никак не умаляет всех его достижений.

— Пушкин хотел написать биографию Петра I, а заодно своего предка, но не успел, как и не успел рассказать о своей жизни языком большой литературы. Зато после него осталась загадка его жизни и смерти, которую мы жадно пытаемся разгадать. Не боитесь своим словесным «Автопортретом» стать слишком простым?

— Моя жизнь оказалась более тяжелой, чем у большинства моих современников. Она не такая трудная и страшная, как у Солженицына и Варламова, но в моем поколении я пережил то, что не снилось ни Иосифу Бродскому, ни многим другим. Если многие писателя моего времени окончили школу, институт (Бродский, правда, школу не окончил), то на мою долю выпало много испытаний. Моего отца арестовали, когда я был маленьким мальчиком. Как только он пришел из лагеря, а я продолжал оставаться маленьким, его забрали на фронт. Вернулся отец с войны инвалидом. В детстве я пережил две эвакуации, причем довольно тяжелые. В 11 лет уже начал работать и сам зарабатывать себе на жизнь, чем занимаюсь и по сей день. Трудился в колхозе, потом на заводе, служил четыре года солдатом в армии. Для писателя моя биография нетипичная. Но мне так повезло или, напротив, не повезло. Сам бы я предпочел, чтобы моя жизнь была более благополучной, чтобы я окончил школу, получил образование: У меня нет тайн и загадок, но есть своя биография.

— В своем «Автопортрете» вы много пишете о любви, и в этих главах от вас, циничного сатирика, не остается и следа. Неужели над любовью на старости лет грех смеяться?

— Ничто человеческое мне не чуждо. В книге я рассказываю о своей любви — как она началась и закончилась смертью моей жены Ирины, с которой я прожил 40 лет. Кстати, я нарисовал несколько портретов Ирины, которые выставлялись. Любовь — это ощущение того, что без этого человека ты не можешь жить, он нужен тебе как воздух, а иначе жизнь не в жизнь. Правда, с течением времени любовь меняется. В начале, как правило, это большая страсть, потом появляются нежность, забота о любимом. А потом жалость. Любовь многообразна, как сама жизнь. В книге я описал свою любовь — от первой до по-следней встречи с Ириной. Она мне часто снится: и молодой, и немолодой — всякой. В какой-то степени «Автопортрет. Роман моей жизни» — посвящение Ирине.

— В последние годы вы больше живете в Москве или в Мюнхене?

— Иногда, как все люди, я выезжаю из страны, но ненадолго. Когда я был в эмиграции, то первые три года страдал. Я и сейчас не прочь был бы страдать, если бы это страдание было таким же настоящим, как в тот момент, когда меня выгнали из СССР. Но сейчас это невозможно. Сознание того, что в любую минуту ты можешь вернуться в Россию и уехать за границу, выбивают почву у щемящего чувства — ностальгия. Я жил за границей, когда был плотный железный занавес и у большинства эмигрантов не было дороги обратно. Сейчас я живу в загородном доме своей второй жены под Москвой.

— Кто ваша супруга?

— Светлана Яковлевна Колесниченко — очень чудная женщина, с которой моя старость стала краше, чем могла бы быть без нее. Со Светланой мне хорошо, тепло и уютно.

— С кем из писателей вы дружите?

— Продолжаю дружить с Беллой Ахмадулиной. Но из-за возраста, лени передвигаться мы уже не так часто встречаемся. Многие друзья или ушли, или уехали в другую страну.

— Несколько лет вы председатель экспертного совета премии «Кумир». Наверняка за это время с  кем-то из актеров стали близки?

— Мои старые добрые друзья — Игорь Кваша, Алла Демидова, Лилия Толмачева, Галина Волчек. Но это не связано с премией «Кумир».

— Своим пером вы страстно боролись за демократические идеалы. Еще верите в торжество демократии?

— Верю, что когда-нибудь, лет этак через 200 или 300, мы увидим «небо в алмазах». Демократия — это не цель, а способ существования общества. Россия рано или поздно придет к демократии. Она — наиболее удобный способ организации общества, именно удобный. Как сказал Черчилль, ничего лучшего пока человечество не придумало. Вне демократии Россия не сможет идти вровень с наиболее развитыми странами, просто не сможет. Общество, где нет демократии, можно сравнить с бегом в мешке. Какой бы хороший бегун ни был, но если его ноги засунуть в мешок, то хороший рекорд невозможен. Разве только по классу бега в мешках.