"Ъ" начинает обзор книг, выдвинутых на "Русский Букер". Среди них в этом году оказался роман журналистки из Череповца Елены Колядиной "Цветочный крест". Произведение, которое сама автор назвала в одном месте "роман-катавасия", а в другом — "веселая тотемская галиматья об огненной елде и золотых лядвиях", с изумлением прочитал СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.
Сама Елена Колядина не без кокетства призывает не смотреть на ее книгу как на историческую литературу, но характерно, что в основе ее произведения вполне правдоподобное и вроде бы даже документированное событие: в 1672 году в городе Тотьма сожгли ведьму по имени Феодосья. Этот печальный, но скромный во всемирно-историческом смысле факт писательница и разворачивает в полновесный романный сюжет. Конфликт незатейлив: юную, трепетную и любознательную Феодосью (сделанную родней ни много ни мало знаменитых солеваров Строгановых) окружают грубые, бездуховные и невежественные люди, норовящие все время помянуть елду, манду или срачницу. Помыкавшись в этом темном царстве тяготами полового созревания, героиня завершает свое "воспитание чувств", согрешив с разбойником-скоморохом. На беду у Феодосьи есть еще и духовный отец, амбициозный "младостарец" Логгин, который сам к ней неровно дышит и потому в порядке сублимации мучит ее изуверскими наставлениями. Феодосья реагирует парадоксально, сначала отрезав себе в припадке аскетизма клитор, потом подавшись в юродивые, затем навлекая на себя совсем уж сказочные приключения, после которых ее и изобличают как ведьму.

Сюжет как сюжет, рука авторши женских сентиментальных романов, конечно, чувствуется, но надо быть совсем уж предвзятым, чтобы только в этом сюжете усмотреть преступление против 282-й статьи — а такие охотники уже нашлись. Беда, и немалая, в том, что изложено все это таким языком, что волосы на голове шевелятся.

// Елена Колядина. "Цветочный крест" // "Вологодская литература". 2009. № 7
"Но, вопя, учуяла она уже, что больше не крикнет, потому что вора сего Феодосья знает, и узнала она его по самой сладостной воне, какую только вдыхала ея легочная жила. Горечью воняло, горьким мужским телом, горьким дымом и можжевеловой ягодой, и чабрецом, растертым перстами. И почему-то зналось Феодосье, что губы, прилепившиеся к ея щеке, тоже горчат. И от этой горечи, проникавшей в дыхательную жилу, Феодосье хотелось стонать, алкая смутного томления. Она смежила веки и приподняла плечи..."

Да, русский язык XVII века со всеми его регистрами — от изысканно-книжного до грубого просторечия — вещь страшно интересная, но только многого требующая от решившегося поиграть с ним автора. У Елены Колядиной даже текст от автора в стилистическом плане хромает на обе ноги. То выплывает что-то манерно-паточное: "Перста ея то перебирали невидимые звончатые гусли, то складывались ноготок к ноготку, так что ваялось ожерелье розового бисера" (ожерелье — и ваялось, хороши дела). То отец Логгин замахивается "на написание своею рукою и мыслию нового канона, где будут отражены все заграничные греческие скрижали, озаренные зарницами русских достижений" — и поди пойми, о чем это. А бывает, что все совсем по-простому: ""Любишь ли?" — грудным голосом спросил отец Логгин. "Люблю!" — со страстью ответила Феодосья".

Но когда Елена Колядина пытается от лица своих героев говорить "старинным языком", то становится совсем тошно. Нет, не из-за обилия всяческого забавного "срамословия", хотя и по его поводу в какой-то момент хочется согласиться с наблюдением одной из героинь: "Об чем бы баба ни говорила, кончится мандой". Даже профан в исторической грамматике удивится перлам вроде "Отче, где нашедши ты лосиный череп?" или "Аз за что купила, за то и продаю". Тем более что персонажи периодически забывают о том, что они старинные. Феодосье сообщают, что она "арестована" (хорошо хоть, что права не зачитывают), а мастер-солевар изъясняется почти в стиле современной техдокументации: "Обсадная колонна свободно, под собственным весом опускается долу". Особенно умиляет отец Логгин, без смущения сыплющий словами вроде "мираж", "логичный", "классический" и "гуманный": интересно, где учили тотемских священников? В Падуе? В Геттингене? В Париже?

Писательница, в одном из интервью назвавшая себя "человеком православным, верующим" и принужденная в этой книге все время иметь дело с реалиями духовной жизни XVII века, при этом делает в описании этих реалий какие-то совсем детские, невозможные ошибки. Миро она путает с миррой, Марию Магдалину упрямо называет на средиземноморский лад "Магдаленой". Впрочем, с общечеловеческими реалиями дело обстоит не лучше. В качестве денежных единиц в книге фигурируют исключительно куны, канувшие в Лету еще во времена Золотой Орды, один раз мелькает "нарядный шушун из византийской ткани на лямках" (ткань, очевидно, дожидалась своего как минимум с падения Византии в 1453 году), но особенно трогательны, конечно, "картофельные рогульки" за многие десятилетия до введения картофелеводства в России. Щеголяя "старинными" словами, писательница иногда попросту не знает их значения, отчего попадает в совсем уж комические положения. "Скоктание", то есть щекотка, у нее оказывается половым актом, а "становая жила", то есть позвоночник,— мужским членом.

У читателя может возникнуть ощущение, что потехи ради для рецензирования пришлось как-то специально выискивать странное и беспомощное произведение. Но нет: чего тут выискивать, если эта книга усилиями букеровского жюри оказалась в шорт-листе премии. И вот это понять даже сложнее, чем языковые несообразности "Цветочного креста".

Сергей Ходнев