На днях позвонил старый друг и ровесник, в миру — опытный и беспощадный к врагам работодателя пиарщик, и возмущённо прошипел в трубку: «Они (sic!) не заметили 120-летия Мандельштама! Представляешь! Практически никто! Мандельштама!» Они — это люди, общество, государство, но прежде всего медиасреда, ответственная за трансляцию в широкие массы шёпотов и криков культурного слоя.

А ведь и правда не заметили. Понятно, что это не столетие. «Вот 100 лет Анатолия Рыбакова сколько-нибудь качественная пресса отпраздновала достойно», — слабо возражал я своему другу. «Нашёл, с кем сравнивать. При всём уважении — что Рыбаков, а что — Мандельштам!» — парировал коллега, в обычной жизни не склонный витийствовать в жанре «куда мы катимся», хотя и предсказавший лет двадцать назад в застольной беседе нечто похожее на станицу Кущёвскую. Почти незамеченной прошла полукруглая дата — 85-летие Юрия Трифонова. Но так ведь и круглую дату, 80-летие, отмечали очень слабо и фрагментарно — и это в отношении писателя, в книги которого, как в зеркало, до сих пор смотрится городской средний класс. Отгремели фанфары по 70-летию Иосифа Бродского. Но это была смесь последнего танца тех, кто ещё не вспомнил до конца свою совместную с юбиляром жизнь в искусстве, с торжественным введением во храм школьной хрестоматии — когда на тяжеловесной мелованной бумаге, а иной раз на быстро желтеющей газетной.

А проблема осталась. Проблема, обозначенная тем же Осипом Мандельштамом в статье 1924 года «Выпад»: «…легче провести в СССР электрификацию, чем научить всех грамотных читать Пушкина так, как он написан». Это проблема ненаращённого культурного слоя в условиях Советской России. И размываемого культурного слоя в условиях России сегодняшней.

Ведь что такое Мандельштам для широких масс десятых годов XXI века, в том числе молодого образованного класса? Это же Публий Овидий Назон, Квинт Гораций Флакк — некто, писавший очень давно, причём на незнакомом языке о непонятных реалиях. Мандельштам и правда ближе античности, нежели сегодняшнему дню, — до такой степени несовместимы тогдашнее Тенишевское училище и нынешние образовательные стандарты. Наиболее демократически продвинутые ещё помянут добрым словом «Мы живём, под собою не чуя страны…». Но в принципе нет критической массы людей, присутствующих в медиасреде, в том числе с помощью всякой там блогосферы, твиттеровщины и фейсбуковщины, которые отметили бы 120-летие поэта, по значению равного Пушкину и Пастернаку, поэта, подозревавшегося в гениальности даже товарищем Сталиным.

Моему поколению, в 1970-е обучавшемуся в средней школе, трудно даже себе представить, каких усилий стоило нашим родителям появление на книжной полке тёмно-синего томика Мандельштама из «Библиотеки поэта» 1973 года издания. И что значил микроскопический по тем временам тираж — 15 тысяч экземпляров! А как теперь объяснить нашим детям, почему мы с приятелем помним даже шрифт первой прочитанной строки Мандельштама из этого тома с нетерпеливо пролистанным предисловием Дымшица: «Звук осторожный и глухой / Плода, сорвавшегося с дерева…» И сколько весило любое слово, например, Мандельштама, Пастернака, Цветаевой, Бродского, когда они были не НАпечатаны в книге, а ОТпечатаны на машинке и спрятаны в синие, красные, зелёные обложки из переплётных мастерских, приспособленных к оформлению диссертаций.

Словом, приятель мой, как и любой представитель поколения и соответствующей среды, возможно немногочисленной, но репрезентативной, человек эпохи самиздата и книжного дефицита. Как у Мандельштама был «человек эпохи Москвошвея».

Возможно, мы смотримся архаично. Как люди, по выражению моего тогдашнего, самиздатовских времён, учителя польского языка, z epoki szafek nocnych — из эпохи ночных тумбочек. Ночные «шафки» — формула из стремительно устаревавшего в то время, но при этом остававшегося классическим учебника польского Дануты Василевской и Станислава Каролака, которая призвана была обозначить как раз архаичность. Но от этого субъективного фактора — предубеждений поколения — Мандельштам объективно не перестаёт быть гением.

Возможно, это было и чрезмерное унавоживание культурного слоя, высушенного всесильным, потому что единственно верным, учением. (Вот кто сказал? Теперь ведь по причине исчезновения некоторых культурных не слоёв даже, но напылений не всякий вспомнит хамски-напористую фразу Ленина.) Но как же быстро он испарился. Точнее, испаряется под напором массовых медиа и гаджетов.

Говорят, это всего лишь носители. Но они точно не слишком часто «носят» Мандельштама.

Недоверие массовому обществу с разнообразными «носителями», где в толпе может легко потеряться Осип Эмильевич Мандельштам, оказалось оправданным. Вот что писал Иосиф Бродский своему другу Якову Гордину в 1988 году: «Уже сегодня, перефразируя основоположника, самым главным искусством для них является видео. За этим, как и за тем, стоит страх письменности, принцип массовости, сиречь антиличности. И у массовости, конечно, есть свои доводы: она как бы глас будущего, когда этих самых себе подобных станет действительно навалом… и вся эта электронная вещь — будущая китайская грамота, наскальные, верней, настенные живые картинки. Изящная словесность, возможно, единственная палка в этом набирающем скорость колесе, так что дело наше — почти антропологическое».

В 1921-м Мандельштам опубликовал статью «Слово и культура»: «Все другие различия и противоположности бледнеют перед разделением ныне людей на друзей и врагов слова. Подлинно агнцы и козлища. Я чувствую почти физически нечистый козлиный дух, идущий от врагов слова». Тогда всё в результате закончилось «секретарской литературой», которой противостоял самиздат. Причём «секретарская литература» распространялась массово и на более продвинутых «гаджетах», тоже очень красивых, — в многотомных собраниях сочинений.

Всё-таки носитель имеет значение. Читать «Звук осторожный и глухой…» на экране букридера или айпада? Увольте... Наше дело — антропологическое.

Андрей Колесников