Утрачена сама необходимость спора, его основное основание — обнаружение и утверждение собственной позиции не как части единого диалектически развивающегося процесса, но как вопля столпника, одного из сотен (если не тысяч) гомонящих каждый на своём возвышении столпников.

На вечере памяти Александра Агеева, литкритика рубежа веков, в Овальном зале Библиотеки иностранной литературы, посвящённом выходу его посмертной книги — сборника статей «Конспект о кризисе», — главный редактор «Нового мира» Андрей Василевский вышел к микрофону и сказал, что всё-таки Саша был неправ.

Речь шла об агеевской статье «Конспект о кризисе», которая не только дала название посмертному сборнику, но и была опубликована в нём вместе со статьями других авторов (Андрей Василевский, Ирина Роднянская, Игорь Шайтанов), полемически откликнувшихся на Сашины размышления о положительном влиянии капитализма на развитие свободных искусств.

Агеев приветствовал рыночные отношения, которые-де снимают ярмо подчинённости художника официальной идеологии, отменяют господдержку.

Поэтому-то Василевский двадцать лет спустя после опубликования «Конспекта о кризисе» и имел право сказать, что Агеев неправ: капитализм наступил, рынок построен, но освобождённые литература и прочие искусства — в ауте, так как никому не нужны.

Ну да, свободны как муха в полёте.

На что кто-то из выступавших после Василевского сказал, что задача критика не искать истину (теперь, разумеется, очевидно, что Агеев пророком не был, а описывал ситуацию, исходя из существовавших два десятилетия назад реалий), но как можно точнее описывать текущее состояния процесса и — через процесс — общества. Ну а как раз это Агеев делал замечательно.

Один из самых темпераментных полемистов своего поколения, Александр Агеев легко вступал в полемику, был как никто убедителен в своих полемических статьях.

Проходных эссе у него не было, каждое из них затачивалось на ответную реакцию, из-за чего «Конспект о критике» выглядит едва ли не выпуском из серии «Литературные памятники» — как документ эпохи, когда споры по существу (а не нынешние «медиасрачи», в которых нет ничего, кроме самопозиционирования и чёрного пиара) были насыщенными, концентрированными и действенно вмешивались в текущий литературный расклад.

Литературная полемика, пик которой пришёлся на конец 80-х — начало 90-х годов, была важным общественным явлением, пиком развития художественной рефлексии российской литературной журналистики.

По сути, реплика Василевского подводит черту под большим (огромным, значительным) периодом истории русской литературной критики.

Отвечая мёртвому оппоненту и не нуждаясь (?) в его ответе, Василевский в явочном, что ли, порядке выявил конец эпохи литературной полемики , памятником которой и стала только что изданная книжка.

Дело даже не в том, что социальные сети лишают «тружеников пера» возможности на внятный ответ, — сегодня любой имеющий выход в интернет способен оставить мнение в виде коммента или отдельного отклика, из-за чего профессиональный голос становится неразличимым среди макулатуры всеобщего гомона.

Интернет много на что покусился — на телевидение, на бумажные книги, на профессиональные медиа, однако же пока что с очевидностью можно отметить лишь смерть полемики как важного вида общественной мысли.

И тут не только интернет «виноват» (он «не нарочно, просто совпало»), но и окончательная распылённость и атомизация общественной жизни, частью которой в России литературная полемика и являлась.

Ведь с кем ты обычно вступаешь в спор? С начальством или же равными тебе. Спорить критикам теперь вовсе не нужно — все они сидят в одной протекающей и медленно идущей ко дну лодке.

Начальство вроде тоже отсутствует — причём я не имею в виду начальство институциональное, но скорее репутационное — систему безусловных авторитетов, редакций и площадок, чьё мнение принимается за нечто вроде золотого стандарта

Когда Агеев умер, я написал некролог под названием «Активист партии здравого смысла», так вот теперь, вероятно, со «здравым смыслом» что-то не так, точнее с активистами партии здравого смысла, поскольку он предполагает наличие надличностной, бескорыстной общественной позиции — когда ты защищаешь не свои (близкие своему) способы производства, но то, что нужно не тебе лично, а многим.

Почвенники и славянофилы рубились с демократами в перестройку, так как тогда казалось, что от исхода этой битвы зависит центральное умонастроение эпохи; то, что будет признано единственно правильным, верным.

Теперь и центра-то никакого нет (нет даже отдельных центров влияния, одна только пыль на ветру, связанная с распределением внутриредакционных обязанностей), и правда у каждого своя, особенная. Отдельная.

Окончательно и бесповоротно наступили «горизонтальные времена» , в которых условные левые правы ровно в той же самой степени, что и условные правые, а каждый человек оказывается носителем правды в последней инстанции, предлагаемой тебе в виде данности, чаще всего незыблемой.

Утрачена необходимость спора, его основное основание — обнаружение и утверждение собственной позиции не как части единого диалектически развивающегося процесса, но как вопля столпника, одного из сотен (если не тысяч) гомонящих каждый на своём возвышении столпников.

Ведь даже завязь общего информационного (не говоря уже об идеологическом или эстетическом) пространства порушена, и её не собрать в нечто цельное уже никогда. Ну а Махатма Ганди умер.

Даже активные провокации не работают, даже с переходом на личности — как в ситуации с колонками Виктора Топорова, к которому радостно цепляются из-за персоналий, но (думаю, что не демонстративно, просто механизм восприятия утрачен) легко пропускают содержательное начало.

Впрочем, и литературной полемикой статьи Топорова можно назвать только по инерции — на мой взгляд, Топоров уже давным-давно занимается не литературной , но этической критикой, бичуя (подобно классическому фельетонисту) современные нравы на примере литературной жизни.

Филология тут совершенно ни при чём. Ведь Топоров, как правило, цепляется не к тем, кто бездарен (мало у нас, что ли, таких), но к тем, кто нарушает законы и заповеди, писаные и неписаные, превышая отпущенные им недоталанты с помощью избыточной (в том числе и текстуальной) активности.

Методологическая ошибка Топорова в том, что он опускает этический момент своих претензий, выводит их за рамки текста, сразу приступая к квазилитературному разбору, из-за чего зачастую возникают недоразумения.

А они на пустом месте возникают — из-за фигур умолчания, когда становится странным — человек ярится, брызжет ядовитой слюной, а зачем и почему? Что за потлач такой невиданный?

Провокации Топорова, форсирующего голос, худо-бедно срабатывают, когда он таки выходит в поле этического, но разве кто-то отвечает Виктору на литературном поле и с точки зрения именно литературной полемики?

А потому что незачем, полемика умерла, нет её больше; каждый сам по себе, у каждого свой интернет и своя правда существования.

Гражданское общество (даже если оно когда-нибудь сформируется) действует рычагами более грубыми и массовыми, чем отдельные литературоцентричные усилия, и загорается такое общественное мнение только от вопросов социально значимых.

Вот когда книжки Владимира Сорокина рвут и смывают в символический унитаз или когда объявляют джихад Герману Садулаеву, общественное мнение готово встать на защиту преследуемого со всей однозначностью, но будут ли являться манифестации, спровоцированные этими новостными поводами, фактами собственно литературного развития?

Конечно, литературная критика в России всегда, описывая литературные тексты, держала в голове вопросы общественного значения — книги (тексты) были только поводом показать через частное литературное дело фрагмент огромной общей реальности.

Но теперь-то этой огромности не существует, как и не существует большой потребности в самой литературной критике, не говоря уже о не самой главной её части, связанной с полемикой.

Закрадывается подозрение, что и сама литература-то сегодня мало кому интересна. Какая уж тут полемика, в самом деле, когда лес рубят, то такие щепки летят!

Дмитрий Бавильский