Re: цензії

Даже тексты Антонена Арто , Андре Бретона и Филиппа Супо на русском языке представлены далеко не полностью. Но возможно, меньше всех с переводами повезло Рене Кревелю: по-прежнему остаются неизвестными не только произведения, но даже имя крупнейшего прозаика, чьи романы вдохновляли самых разных авторов - Беккета, Кортасара, Паунда.

Из текстов Кревеля на русский переведены только два небольших эссе. Короткий очерк о Лотреамоне позволяет разглядеть незаурядного поэта:

«Эти звезды, даже когда кажется, что они тревожно мерцают и слабеют в своём замкнутом кругу, находят все новый и новый свет, который их питает и не позволяет им погаснуть».

А хлёсткий сюрреалистический манифест «Дух против разума» посвящён исследованию тех тёмных глубин бессознательного, рядом с которыми обыденность начинает казаться особенно жалкой:

«Простой человеческий жест обретает свой смысл и основание, если он выталкивает существо, служащее ему исполнителем, за пределы повседневной реальности».

И всё же эти тексты нельзя назвать главными для художественного дискурса Кревеля.

Для не владеющих французским лучшим шансом ознакомиться с его романами станут английские переводы. Кревель известен как автор книг «Вы безумны?» и «Трудная смерть», однако его визитной карточкой принято считать роман «Моё тело и я».

Стиль этой книги может вызвать множество ассоциаций, выходящих за пределы эстетики сюрреализма - от Марселя Пруста до Пьера Гийота.

Потоки сознания здесь сменяют сюжетные зарисовки и экзистенциальные размышления, разбавленные чёрным юмором.

Кстати, именно Кревель сделал описания снов неотъемлемой частью эстетики сюрреализма. Но если попытаться обозначить центральную тему его книг, её можно определить как метафизику одиночества. Глубинная тоска оказывается никак не связана с изоляцией, наоборот, острее всего она ощущается на коммуникативной поверхности - в царстве эрзаца.

Герой романа «Моё тело и я» (1925 г.) пытается скрыться от любых упоминаний о человеческом обществе, но и в полном одиночестве он оказывается «ослеплён другими», порабощён собственным телом, растерзан мифами и воспоминаниями.

Память становится его главным врагом, раскраивающим жизнь на обрывки, обращающим реальность в туман, подменяя чувства их двойниками. Герой подвергает себя пыткам размышлениями о теле - об этом хранилище страхов, усилий и чаяний - об обтянутых кожей костях, разветвляющихся венах, расширяющихся ноздрях, прищуренных глазах, голоде и перверсивных сексуальных желаниях.

Иллюстрациями к текстам Кревеля могли бы стать картины Бальтюса и Джордже де Кирико. «Я больше не узнаю себя в своём теле», - эта кафкианская враждебность к плоти становится лейтмотивом романа.

Точно так же и человеческое общество обречено стать машиной распада, а не «коммунизмом сердец».

Кстати, Кревель отчаянно выступал за консолидацию сюрреалистов с коммунистами («Он был единственным искренним коммунистом», - писал Дали). Однако последним и подлинным пристанищем первозданного одиночества для героев его романов оказывается самоубийство.

Рене Кревель ответил утвердительно на поставленный сюрреалистами вопрос «Является ли суицид выходом?» Писатель покончил собой в возрасте 34 лет, расположив своё тело рядом с включённой газовой плитой.

Опыт Кревеля наряду с трагическими экспериментами Арто может считаться пиком возможностей сюрреализма.

«Обречённые на незнание собственных пределов, хамелеоны формы и цвета, мы пленены отблесками на водной поверхности и, несмотря на наше желание, не можем продлить их, но вопреки всему хотим верить в их реальность; и чтобы оправдаться, мы пытаемся выдать за правду исчезающее и эфемерное...»