Если бы Захер-Мазох хотел одеть свою Венеру в каучук — у него были для этого, по крайней мере теоретически, все возможности. Значит, не хотел. Никому не приходит в голову задуматься, понравились ли бы Захер-Мазоху процессы, связанные с его именем, но это неизвестно и в отношении более глобальных процессов и персонажей.

Вторая фамилия досталась герою настоящих записок от матери, Каролины-Йозефы, дочери львовского доктора Франца фон Мазоха, которому приписывают изобретение революционного метода борьбы с холерой. Терапия заключалась во флагелляции, то есть бичевании: пациента изо всех сил охаживали плётками, казалось бы ускоряя летальный исход. Расчёт был на то, что вместе с мученическим потом зараза уйдёт из тела прежде, чем больной испустит дух. Считается, что именно таким способом удалось победить тяжёлую эпидемию холеры в Галиции.

Продолжим. Хитроумный доктор, не имея наследников мужского пола, настоял, чтобы потомки дочери от брака с начальником львовской полиции Леопольдом фон Захером носили двойную фамилию. Фамилия Мазох не вполне ясного происхождения (скорее всего, украинского), не слишком благозвучна и почти не отмечена в генеалогии, но дух доктора с плёткой может быть спокоен: теперь, чтобы стереть его имя из памяти человечества, понадобятся катаклизмы, соизмеримые с новым всемирным потопом.

Фамилия Захер по многим причинам для терминоконструкции подходила гораздо хуже. Во-первых, следует учесть весь шлейф тянущихся за ней аллюзий: от сладеньких австрийских (знаменитый шоколадный торт, апофеоз венских кофеен) до не вполне пристойных славянских (которые, разумеется, были очевидны на многоязыких окраинах Австро-Венгерской империи). Во-вторых, уже само немецкое слово Sache (вещь, дело), от которого образована фамилия, слишком многозначно: оно и материально, и безматериально одновременно, означая и предмет, и процесс, и явление. В-третьих, первые слоги фамилий Sade и Sacher совпадают, не создавая нужного визуального, да и фонетического, контраста. Как бы то ни было, по Жилю Делёзу, инициалы нашего героя — SM — если и не предопределяют его судьбу, то абсолютно с ней гармонируют.

Психоаналитический аккорд в увертюре необходим, чтобы обозначить: статья, вообще говоря, о другом. Захер-Мазох — слишком крупное явление, чтобы упаковывать его в прокрустово ложе психоанализа, пусть даже сработанное по индивидуальной мерке. Но квест психоанализа неизбежен: чтобы разрушить штампы, проще выставить их напоказ, в аккуратный ряд. При этом многим придётся пожертвовать — например, стандартным изложением биографии, на которое попросту не останется ни времени, ни места. Читатель предупреждён: мы имеем дело с непростым материалом и уникальным деятелем культуры, совершенно незаслуженно низведённым в низкий жанр.

Специфической славе Леопольд фон Захер-Мазох обязан своему родовитому соотечественнику. Барон Рихард фон Крафт-Эбинг, весьма учёный и активный вульгаризатор психиатрии, в труде, озаглавленном «Psychopathia Sexualis», вводит термины «садизм» и «мазохизм». Судьбоносная дефиниция, существенно повернувшая психоаналитическую, а значит, и все прочие истории человечества, была дана в 1886 году, через 72 года после смерти маркиза де Сада и вполне при жизни Леопольда фон Захер-Мазоха. Крафт-Эбинг считает термин своим изобретением и поясняет, что создал его, следуя логике, по которой дефект зрения дальтонизм (цветовая слепота) назван по имени Джона Дальтона, впервые его описавшего.

Меж тем существует мнение, что Крафт-Эбинг всего лишь канонизировал устные термины, некоторое время бродившие в научных кругах, не говоря уже о том, что слово «садизм» входит во французские словари с 1834 года. Как бы то ни было, веха поставлена именно упомянутым трудом, и совершенно понятно, почему Захер-Мазох представляется Крафту-Эбингу преступником опаснее де Сада: под угрозу ставилось не только душевное здоровье нации, но сама идея фаллократии. Де Сад, истязающий доверчивых инженю, всего лишь довёл идею жёсткого патриархата до ненужного абсурда. Захер-Мазох, обожествляющий своих грубых сожительниц и вручающий им плётки, — посягает на самые основы мироустройства.

Тем временем патриархальные устои и без того пошатнулись, причём по самым примитивным причинам. Это была эпоха, когда Общество прав женщин уже было образовано Юбертиной Оклер и даже успело переименоваться в Суфражистское общество. Увы, сексуальное раскрепощение суфражисток не волновало, дивинизаций и плёток они не требовали, им нужны были всего лишь избирательные права, да ещё, быть может, право носить штаны.

Наивностей и глупостей хватало по обе стороны патри/матри-баррикад. В начале XX векабарон Альберт фон Шренк-Нотцинг, вообще говоря, специалист по паранормальным явлениям, соединил оба термина, садизм и мазохизм, в одном: алголагния (от греческих слов: άλγος — боль и λαγνεἵα — соитие). Единая двойственность терминов доведена, таким образом, до абсолюта.

Чтобы совсем уж закончить с психоанализом в венско-кушеточном духе, перечислим факторы, из-за которых славный пациент дошёл до жизни такой, то есть попросту детские травмы. В список войдут и дедушкины методы борьбы с холерой, и не совсем патриархальные нравы, наблюдавшиеся в украинских деревнях, и жестокая сцена, подсмотренная юным Леопольдом, когда его тётка-графиня сначала в присутствии мужа развлекалась с любовником, а потом в присутствии любовника высекла мужа, а племянник наблюдал за всем из-за портьеры.

Но можно взглянуть на ситуацию и с другой стороны. В жизни каждого человека случаются ключевые моменты, позволяющие ему лучше понять свою позицию в мире. Французские психоаналитические труды на тему и разнообразнее, и глубже не только потому, что написаны позже австрийских, но и потому ещё, что не примитивизируют фигуру Захера-Мазоха, хотя первоначальный интерес к ней был вызван скорее национальными причинами: наконец через сто лет после де Сада у того появилось зеркало. Как ни странно, оказалось, что адекватное отражение получить невозможно.

Если следовать французской школе, садизм действительно есть психическое расстройство, а мазохизм — нет. Истоки садизма удаётся отследить. Мишель Фуко в «Истории безумия» соотносит появление садизма как сексуального извращения с окончанием пыточных практик в тюрьмах. Мазохизм если и не вечен, то имеет очень длинную историю. Саша Нашт (или Нахт), французский психоаналитик румынского происхождения, в фундаментальном труде «Мазохизм» (1938) приводит множество исторических примеров, которые можно трактовать как проявления мазохизма. Сократ, допустим, со своей Ксантиппой, всячески его поносящей, — типичный мазохист. Или ещё: среди даров ex-voto римских куртизанок Венере были плётки.

Французами же понятия садизма и мазохизма выводятся на социальный уровень. Современный французский писатель Жан Риста говорит: «Садизм универсален, мазохизм скрыт от глаз». Всякое выпячиваемое на публику страдание есть проявление социального садизма (как само насилие, так и его воспроизведение средствами массмедиа), страдания, скрытые от глаз, — мазохизма. Таким образом, дуализм всё-таки присутствует, но он гораздо более сложен, чем того хотят австрийские учебники психоанализа, и гораздо более универсален.

Самые важные наблюдения, с которыми мы совершенно соглашаемся (пусть даже в соглашательстве с легковесными по определению французскими теориями есть немало мазохизма), принадлежат уже упомянутому Жилю Делёзу («Критика и клиника» и предисловие к французскому переводу «Венеры в мехах»). По Делёзу, садомазохизм есть плохо слепленный термин-химера, семиологический монстр. Садизм и мазохизм — не взаимодополняющие явления и не взаимные отрицания. Мазохизм не есть садизм, направленный на себя. У них принципиально разная сущность. Основа садизма — преступление, мазохизма — контракт, согласие. Захер-Мазох заключал такие контракты и с первой женой Авророй фон Рюмелин (известной больше как Ванда фон Захер-Мазох), и с любовницей Фанни фон Пистор, отдавая себя в рабство на очень подробно оговоренных условиях. Были ли подруги Захер-Мазоха жестоки? Они сердобольно старались честно сыграть роль, но у них это плохо получалось.

Садист и мазохист никогда не составят счастливую пару. Настоящий садист не удовольствуется мазохистской жертвой, находит Делёз. Это же утверждает и одна из жертв монахов-мучителей в «Жюстине» де Сада: истязатели получают удовольствие только от настоящих слёз жертвы. Садист импровизирует в зависимости от поведения жертвы. Мазохист требует сценариев, распределения ролей заранее, именно он распоряжается собственным унижением.

Самое же для нас важное состоит в том, что Делёз выводит дискурс на достойный уровень — культуролого-мифологический, и именно здесь позволим себе начать не соглашаться с мэтром.

По Делёзу, «медведь есть животное Артемиды, медведица в мехах — Мать... меха принадлежат деспотической матери, восстанавливающей гинекократию». Таким образом, Делёз оставляет мифологическую компоненту в рамках классической греческой мифологии. На самом деле следовало бы разрабатывать более глубокие слои. Артемида — повелительница животных, несомненно. Но на классических изображениях она одета в тунику, а не в меха. И, самое главное, пантеон не допускает вольностей: если бы Захер-Мазох хотел назвать роман «Артемида в мехах», он, скорее всего, так бы и сделал. Но, как видно, богиня любви привлекала его гораздо больше, чем девственная богиня охоты, пусть даже обе они суть ипостаси одного и того же женского божества.

Захер-Мазох эксплуатирует новую, варварскую версию мифа, достаточно обеспеченную варварством Австро-Венгерской империи и доведённую до совершенства варварством славянским. Вот чему следует поучиться у Захер-Мазоха — благодарности к вскормившей, пусть даже не особенно родной по крови, земле. Через чуткость инородцев народы постигают собственную душу. Кормилицей Захер-Мазоха была украинская крестьянка, имя которой немецкоязычные источники передают как Handscha, а габитус описывают как «белокурая Юнона». Как же это перевести назад на украинский? Имя кажется вовсе не славянским, а абстрактно-диким. Мы не знаем собственных корней.

Вот в таких крупицах нам, славянам, нужно искать и постигать свою славянскую мифологию и душу, ибо ныне на территориях, духовно опустошённых понятно чем, от неё практически ничего не осталось. Если и найдётся где-нибудь в глухой деревне древняя бабка зловещего вида, то и она, скорее всего, окажется бывшей комсомолкой, а не настоящей колдуньей. Во времена Захер-Мазоха и славянская магия, и славянское сопротивление христианству в самой неприглядной, уравнительной его ипостаси были вполне ещё живы.

В конечном итоге всё сводится к абсолютной бинарности монотеистических религий: божественное/человеческое, небесное/земное, духовное/телесное, без всяких промежуточных иерархий. Уточним: иерархии имеются и небесные (серафимы, херувимы, престолы и пр.), и земные (разные ступени религиозности, вплоть до святости), но дистанция между небесным и земным преодолима разве что post mortem. Человек может совершенствоваться сам, приобретая всё больше божественных черт, и может научиться видеть их в других — это настолько хорошо забытое старое, что Захер-Мазох практически становится его пророком, прекрасно отдавая себе в этом отчёт.

Беда в том, что одновременно Захер-Мазох был современным человеком: боролся с антисемитизмом и — куда деться от духа времени? — поддерживал суфражисток. Но главная беда в том, что Захер-Мазох и стилистически тоже был современным человеком, то есть писателем XIX века, в котором уже не оставалось игривой барочной порочности XVIII века и ещё не было изящного декаданса XX. Эти книги слишком хорошо написаны и поэтому в наше время могут показаться скучными. Захер-Мазох — плодовитейший и многожанровый писатель, прекрасный стилист, которого привычно сравнивают с Тургеневым, но кто же сегодня читает Тургенева?

За столетие с лишним отношение к Захер-Мазоху в образованных кругах, может, и изменилось, но восприятие названного его именем явления стало ещё более вульгарным. Мех облез, осталась одна шкура, да и та выродилась в резину. Можно было бы предположить, что имеет место ещё один уровневый перехлёст: с Олимпа — в звериное варварство, а из него — в варварство новосветское, к гевеям, к вящей новизне, но почему-то так предполагать не хочется. Какое отношение имеет весьма скучный и однообразный БДСМ-процесс к многотомному и насыщенному собранию сочинений — спросить не у кого. Какое отношение к роскошным дамам в мехах имеют плебейки в резине или, хуже того, обтягивающем чёрно-красном пластике — ответа тоже ждать не приходится. Если бы Захер-Мазох хотел одеть свою Венеру в каучук — у него были для этого, по крайней мере теоретически, все возможности. Значит, не хотел. Никому не приходит в голову задуматься, понравились ли бы Захер-Мазоху процессы, связанные с его именем, но это неизвестно и в отношении более глобальных процессов и персонажей.

Общественное мнение усвоило: мазохизм — безобидное извращение, соответствующие салоны растут как грибы, хорошие домины очень ценятся и пишут, выйдя в тираж, мемуары.

Элина Войцеховская